Пари
Автор: monpansie
Фэндом: Weiss Kreuz
Участники: Шульдих, Айя Фудзимия Ран, Кен Хидака Кен
NC-17

Пост из нескольких частей. Тэг - "пари"


1

- Если хочешь мне предложить просто заняться сексом, тогда самое лучшее для тебя - вовсе не открывать рот, – Шульдих резко поднимается и отходит к окну. В его голосе раздражение. И непонятная злоба. Он словно выплевывает слова – с неприязнью, презрением. Без сомнения - он хочет ударить – и побольнее. И по самому чувствительному.

Так уже было. Не раз. В его глазах – раздражение. В скривившихся губах – раздражение. В изгибе спины – раздражение. Словно другой человек лежал в его объятиях – совсем недавно! - стонал, что-то шептал. О чем-то умолял. Другой человек.
Кен смотрит в спину любовника. И молчит – он не знает, что сказать. Он не знает, что делать. Фраза «Давай займемся сексом» выводит Шульдиха из себя – Кен физически чувствует вспышку раздражения - мгновенную, полсекунды на возгорание. Последствия непредсказуемы. И всегда – разрушительны.
Но Кен хочет заняться с ним сексом! – что он должен говорить? Что? Специально что-то придумывать? Какие-то слова? Фразы? Какие? И разве вот эти слова не самые естественные, разве они не выражают все, что для него так важно – страсть, нежность и …и… Кен действительно не может понять.

- Меня раздражает, что я должен тебе это объяснять, - говорит Шульдих. – От объяснений становится еще противнее.
Он ложится на кровать, руку за голову и кусает губы – он злится. И – он разочарован. В лучшем случае, через пять секунд он резко бросит что-нибудь в стену – быстрое яростное движение, а потом начнет делать вид, что все нормально – нарочно неестественно, изо всех сил давая понять, как ему плохо, словно мстить за что-то. В худшем он протянет – «Мне скучно».
Скучно? С ним? С Кеном?

Кен не знает, что делать – он ревнует. Неизвестно к кому. Когда так происходит – сердце превращается в комок боли. Он растерян. Потерян. Ему страшно. Страшно в одну секунду по непонятной причине потерять Шульдиха. Чего ему не хватает? Что-то не так с этим самым сексом? Чего он хочет? Шульдих слишком эксцентричен, чтобы решение было простым. Чтобы решение лежало на поверхности. Кена по-прежнему сбивают с толку странные просьбы Шульдиха в постели – "А теперь ударь меня!" Ударить? Для Кена это практически невыполнимо – Шульдих кажется таким хрупким - да, в постели он кажется таким хрупким! Но Кен боится не оправдать ожиданий - правда, он бьет осторожно, вполсилы, и Шульдиха это тоже бесит.
- Блядь, да ударь же посильнее!- никто не может выражать свои мысли настолько грязно. И настолько болезненно для партнера.

Но Кен не может. Не может. Он не может разбить это красивое лицо. В любом случае – еще один бой проигран - Шульдих уже разочарован. Попытки вести себя соответственно его ожиданиям сразу после того, как провалил их – лучший способ окончательно вывести немца из себя.

- Мне скучно, – тянет Шульдих. – Господи, как мне скучно.
Шульдих говорит это негромко, словно самому себе. И каждое слово – удар ножом в сердце Кена.
Иногда он пытается сделать так как хочет Шульдих, угадать его желания – и каждую минуту сомневается в себе, в правильности того, что он делает... Эти проколы Шульдих чувствует сразу и ничуть не жалеет Кена. Он не собирается никого подбадривать, поощрять и наставлять – выпутывайся сам, мальчик.
Но чего он хочет? Чего?
Кен вспоминает мгновения страсти – тонкое красивое тело, извивающееся под ним, капельки пота на белой коже, растрепанные волосы, красные губы...красивый, красивый... Страстные слова – он их говорил ему, Кену – что же происходит? Что? Да, Кен хочет его. Всегда хочет. И самое естественно для него сказать – "Давай займемся сексом".

Это еще ни разу не прокатило.
Ни разу.
Никогда.

- Мне скучно, – повторяет Шульдих и в его голосе злое раздражение.

***
Шульдих уходит. На улице дождь. Кен смотрит в окно – надеется – но Шульдих не оборачивается.
Руки в карманы. Узкая задница. Рыжие волосы.

***
Шульдих сидит в кафе и смотрит на дождь за окном. "Твердолобый тупица" – твердит он про себя. – "Тупой идиот. Разве можно быть таким тупым?"
Ему хочется на ком-нибудь выместить свою злость. И не просто так – снять раздражение, а вымещать долго и последовательно – пока не восстановится статус кво, не прибудет там, откуда убыло, пока не перестанут сверкать осколки разбитой мечты о сексуальном приключении - сверкать так заманчиво.
Кен или молчит или пытается соответствовать – причем, не представляет чему. Идиот. Шульдих скрипит зубами от ярости. Тупая скотина! Тупая скотина! Кто только научил его этому –"давай займемся сексом"!
Он ударяет кулаком по столу. Немногочисленные посетители оборачиваются, и Шульдих – невозможно удержаться! – разыгрывает небольшое представление - с удовольствием опрокидывает чашку с недопитым кофе и уходит, бросив купюру в бурую лужицу на столе.

***
Кроуфорд нудный. Кроуфорд нудный. Шульдих переключает свое сознание с несомненных – хахаха! – достоинств псевдошефа исключительно на нудность – видит только ее, утрирует ее, возводит в абсолют – и наслаждается своим невниманием. Сознательно не слышит слова, рассеянно улыбается – он знает - Кроуфорд все это прекрасно видит, но не собьется – нет, никаких поблажек! Никогда!Никому! – и до конца расскажет все, что собирался. Теми словами, какими собирался.

- И хотя я прекрасно знаю, что ты меня не слушаешь…
Шульдих широко улыбается.
- Я весь внимание. Хочешь я слово в слово повторю, что ты сейчас сказал?
Кроуфорд пожимает плечами – видимо, не хочет. Шульдиху всегда было интересно, сможет ли он разозлить Кроуфорда. Вывести из себя. Как это бывает у других - молнии из глаз, гневный голос, возможно, и рукоприкладство. Или невозможно? Хаха. Пока безуспешно. Но он будет стараться. Сильно стараться.
Кроуфорд нудный. Кроуфорд нудный.

- Я собираюсь развлечься сегодня вечером, Брэд.

***
- Алло.
- Шульдих...
Шульдих не отвечает.
- Ты меня слышишь?
- Да, – лениво говорит он наконец.
В трубке молчат. И Шульдиху становится даже жалко его. Его - на другом конце провода. Жалко, но не настолько, чтобы показать это.
- Что-то хочешь мне сказать?
- Шульдих...Я...я что-то не так сделал?
- Все нормально, – говорит Шульдих. - Все нормально.
- Когда все нормально, так не уходят.
- Мне некогда, Кен. Что-то еще?
В трубке снова молчат, и Шульдих мгновенно начинает раздражаться.
- Пока! – и он быстро нажимает отбой. Пять секунд – телефон летит в стену.
- Ненавижу! – Шульдих закрывает лицо руками. – Ненавижу!

***
Кен слышит короткие гудки. Набирает номер еще раз - он даже не знает, что хочет сказать.
Теперь гудки длинные. Бесконечно длинные гудки.
Никто не берет трубку.

2

Это ощущение называется – неуверенность. Даже не так. А вот как – ты искушен в людях - ты так думаешь, в сексе – ты в этом уверен, ты знаешь все наперед, черт возьми. Ты никогда не промахивался и тут – новая цель. Которую с твоим глазомером и новой навороченной винтовкой ты выбьешь с закрытыми глазами – и мажешь. Молоко. Позор. Но не в позоре дело.

Это ощущение называется – стена. Все твои попытки – ты словно утыкаешься в эту самую стену, глухую – дверей нет, слепую – нет окон – разбиваются вдребезги, и ты по-прежнему там же, где и был. Минуту, час, два дня назад. Там же где и был, да – со всеми своими умениями, навороченной винтовкой и сексуальными талантами. И с каждым днем ты выглядишь все глупее.

Шульдих цедит свой коктейль, который сам себе сделал – цедит медленно, не переставая наблюдать за неприступной стеной.
Стену зовут Айя Фудзимия.
Он – есть такое избитое сравнение – словно состоит из углов. Он даже двигается как-то...неровно. Шульдих следит за абиссинцем не поворачивая головы - только глазами – он точно знает – Айя это чувствует и среагирует мгновенно. Если что.
Но искушение слишком велико – Шульдих делает резкое движение, словно собирается встать – проверка реакции. Хей-хей, абиссинец! Мячик! Любой – любой!- выдал бы себя – любая реакция принимается. Любой – но не Айя Фудзимия. Он даже не оборачивается. Он каким-то образом знает – это блеф, незачем беспокоиться. Шульдих даже не сердится, настолько он привык к таким маленьким провалам за последние пару дней.

- Может, тоже выпьешь? – лениво говорит он.
Фудзимия не отвечает, но никто и не надеялся.
- Хочешь, я сделаю тебе коктейль? – предлагает Шульдих – И даже не отравлю тебя. Хочешь?
- Нет, – говорит Фудзимия.
- Хочешь, чтобы отравил? – пытается развлекаться Шульдих.
Абиссинец выходит из комнаты.

***
А потом был еще коктейль. Для себя, только для себя. И еще. А потом – просто виски из бутылки. А еще позже Шульдих расстегнул рубашку, взял бутылку в руку и пошел в соседнюю комнату. Фудзимия лежал на кровати одетый. Телевизор включен, но без звука – монашеские развлечения.
- Я заскучал – доверительно сообщил Шульдих – Поможешь мне развлечься? Да не отвечай ты, нафиг мне твои ответы, – он хихикает. – Можешь даже не смотреть на меня. Но если посмотришь, то несомненно будет интересней.
И Шульдих медленно выливает остатки виски на свою голую грудь и живот.
- Не хочешь облизать? – предлагает он – Нет? Не любишь спиртное?

- Без музыки просто облом, – продолжает Шульдих, – включим что-нибудь?
Фудзимия нажимает копку на пульте и экран телевизора гаснет.
- М? – говорит Шульдих. – Может, и свет выключишь? – я залезу к тебе в кровать, и предадимся плотским удовольствиям? - Он криво улыбается и расстегивает пуговицу на штанах.
- Ты же не хочешь,- Фудзимия подбирает слова, – чтобы я тебя избил?
- Не знаю, – Шульдих снова хихикает, поворачивается спиной к абиссинцу и вихляя задницей начинает стягивать с себя рубашку, – Я еще не решил.
- Решить за тебя? – секунда - и Фудзимия стоит рядом, а его пальцы сжимают лицо Шульдиха.
- Попробуй, – говорит Шульдих. – Прими решение. Только прямо сейчас. Давай! – ты или спишь со мной - я одурел от воздержания – или бьешь меня, и я валяюсь без сознания с окровавленным носом у тебя в комнате до самого утра.
Он пытается прижаться к Фудзимии и – отлетает к стене. Ну, в общем, этого он и ожидал. Стоять тяжело - Шульдих сползает вниз.
- Я буду спать здесь, – говорит он. – Я устал. Ты мне надоел. Ты скучнее, чем трусы своей бабушки.
- Делай, что хочешь, – говорит Фудзимия. – Только заткнись.

***
Шульдих смотрит на себя в зеркало – под глазами синяки. Он выдавливает зубную пасту на щетку, потом выдавливает еще – и еще – на зеркало, по контуру своей физиономии.
- Доброе утро! – говорит он самому себе. Бросает и щетку и тюбик в раковину и выходит.
- Не хочу принимать душ, – ласково говорит он Фудзимии, – Хочу завонять – тогда твоя неприязнь ко мне хотя бы будет объяснима. Перед тобой крутится парень с самым красивым в мире телом, а ты ведешь себя как изобретатель целибата.
- Ты слишком хорошо о себе думаешь.
- Скажешь, у меня не самое красивое тело? – Шульдих делает вид, что обижается.- Скажи - и ты солжешь. Попадешь в ад, Фудзимия, за ложь.
- А ты за содомию,- Фудзимия усмехается.
- Не хочешь попасть за это же самое? Это приятней, чем за банальное вранье, – Шульдих ищет в шкафу футболку, вываливает все вещи на пол, выдергивает то, что ему кажется подходящим и, переступив через кучу одежды, направляется в кухню.
- Ты свинья, – говорит Фудзимия.
- Я знаю, – говорит Шульдих, – Накажи меня за это.

3

Это было два – вернее, два с половиной - дня назад. И это был бар. И скучный бармен. Неумелый бармен. Болтливый бармен. Невыносимый бармен. И пепельница полная окурков. И кто-то подходил и что-то предлагал. И кого-то он посылал. И кто-то посылал его - а он даже радовался, потому что что-то происходило.
И еще там был Фудзимия – а ты не ждал его там увидеть. И страшно обрадовался – ходить по лезвию ничем не рискуя - что может быть лучше? – вайс не нападет на него в толпе народа, да, вообще-то, и повода нет. И ты просто подошел к нему и спросил, какого черта он тут делает.

- Разве ты еще не прочитал все мои мысли? – может, стоит устроить конкурс на самого нудного? – фавориты уже определились.
-Зачем? Масса усилий по такому ничтожному поводу. Что настолько таинственного может быть в твоей голове? Какое самомнение. Тем более – это скучно – знать все наперед.
- А ты?
- А я?
- Свободен?
- Как ветер.
- И давно?
- С сегодняшнего дня – тебя интересует точное время? И знаешь, что стало причиной? Скука, Фудзимия, скука, – Шульдих усмехается и пьет виски. – Еще и поэтому мне нахрен не сдались твои мозги. Умереть от оргазма глупо, но приятно, а умирать со скуки еще и омерзительно. Ты не пьешь?
- Нет.
- Сегодня или вообще?
- В твоем обществе.
- Ты мне льстишь. Но сегодня можешь расслабиться – я тебя не обижу, – Шульдих глупо хихикает.
- Не хочу.
- Зануда.
Шульдих или правда пьян или притворяется.
- Я бы мог предложить тебе игру, – говорит немец через пару секунд молчания. - Пари. Если согласишься - у тебя есть шанс развеяться.
- Я не соглашусь.
- Излечиться.
- Мне это не интересно.
- Избавиться от страданий. Ха-ха. Или - просто позлить твоего...кто там у тебя? Выбери сам – не могу же я все придумывать! Неделя в гостиничном номере. Со мной. Гостиницу выбираешь ты. Это может быть президентский номер, а может быть дыра за двести километров отсюда – мне все равно. Деньги не имеют значения. Плачу я.
- Нет.
- Давай, черт! – кажется, Шульдих разозлился – он был уверен в успехе? – Давай. Что тебе стоит?
- Даже если...
- Я так люблю это "даже если" – Шульдих уже улыбается – Так что – "даже если"?
- Зачем это тебе?
- Мне? – Шульдих внимательно смотрит на Фудзимию, – Я еще не знаю. Не знаю. Тебя интересуют деньги? Да? Так вот. - мы живем в гостинице на мои деньги. Если через пять дней я пересплю с тобой, то ты получишь...сколько ты хочешь?
- Я не пересплю с тобой. Ты ничем не рискуешь.
- Рискни ты. Если я пересплю с тобой, то ты заплатишь мне. Это скучно. И мне наплевать на твои деньги, но другого вы ничего не понимаете, поэтому...

Фудзимия поднимается из-за столика.
- Я проведу с тобой неделю. Деньги пополам. Спать с тобой я не собираюсь – ты мне не нравишься.
- Но я могу пытаться, ха. Переспать с тобой.
Фудзимия пожимает плечами.
- Тогда самый крутой отель – я не хочу киснуть на вонючих матрасах. Тем более, это так приятно – развести тебя на деньги. Но пари без выигрыша – самая глупая вещь в мире. Я все-таки заплачу тебе.
- Нет, – Айя кривит губы. – Ты мне просто расскажешь мысли одного человека.

4

Слишком легкомысленный. Нет - пустоголовый, это точнее. Беспринципный. Бессердечный. Улыбки для всех – улыбки ни для кого. Есть что-то еще? Хочется в это поверить? Или - пустая трата времени? Он слишком хорошо прячет свои эмоции – а ведь кажется - все на поверхности, все доступно, все объяснимо - притворяется простым так самозабвенно, что даже начинаешь сомневаться, что второй слой вообще существует. Хоть какой-нибудь второй слой. Какая-нибудь задняя мысль. Какой-нибудь тайный умысел. Что-то не придуманное. Не надуманное. Живое. Или второго слоя все-таки нет? Никогда не было? И он обманывает себя точно так же как остальных – пусть и невольно. И даже сам в это верит. Сегодня он это случайно придумал, а завтра это уже философия и смысл жизни. Ложь – непрочный фундамент. Печально, что он разрушается не сразу, а какое-то время выдерживает построенный на нем дом. Но разве это имеет значение? Волновало его действительно то, что случилось - тогда - или это просто причина для красивой позы? Случайная причина, но такая подходящая для этой самой красивой позы. Поза - основа жизни. Источник жизни. То, что держит. Дарит иллюзии. Ему.
Тебе.

***
Шульдих пьет кофе – сидя в кресле, ноги на низком столике.
- От тебя действительно воняет, – Айя проходит мимо. Ему хотелось это сказать.
Шульдих ставит чашку на блюдце и несколько секунд смотрит на абиссинца – внимательно, не улыбаясь.
- Ты точно мне это говоришь? – спрашивает он потом и снова пьет свой кофе. – Или сублимируешь?
Фудзимия раздражен – он подставился.
- С тобой тоже скучно, – говорит он совсем не к месту - звучит как упрек или жалоба – совсем не так как он хотел.
Шульдих пожимает плечами.
- Я предлагал тебе развлечься.
- Для тебя только секс – развлечение? – Айя усмехается. – Жалкий список удовольствий.
- А для тебя что? Цирк? Зоопарк? Не знаю... американские горки? Позвонить - заказать пару билетов? Самое замечательное развлечение для парня твоего возраста.
Шульдих скалит зубы.
- Сейчас я трезв, – предупреждает он, - поэтому все будет немножко труднее.
- Ты навязываешься только когда пьян?
Шульдих смеется.
- Бывало по-всякому. Знаешь, повоспитывай меня – мне нравится оппонировать. Это укрепляет мое чувство превосходства над остальными. Тебе оно знакомо?
- Нет.
- Врееешь, – тянет Шульдих. – Врать нехорошо.
Он встает с кресла и потягивается.
- Я собираюсь прогуляться – хочешь со мной?
- Нет.
- Тебе бы стоило выучить больше слов на родном языке… Но как хочешь – это просто вежливость. Пока! Буду поздно.
Идет мимо, наклоняется и шепчет в ухо Айе нарочно горячо, нарочно с придыханием:
- Даже если ты переспишь со мной – я расскажу тебе мысли этого человека. Мне не жалко. Подумай над моим предложением.
И уходит, хохоча во все горло.


5

Никто не берет трубку.
Телефон отключен.

Сначала он ждал. Нет, сначала он звонил сам. Много раз. А потом – ждал. А потом – пытался не ждать, чувствуя, что сходит с ума.
Чувство вины – не знаешь, в чем виноват, но готов признаться, что виноват. Все, что угодно, только бы избавиться от этой пытки. Попросить прощения. Объяснить. Ведь Шульдих просто мучает его – у него плохой характер, он всегда такой, он просто рассердился – он иначе не может, это понятно. Это понятно. Он - другой. Он не может как Кен – это нормально. Конечно, это нормально. Шульдих не сможет его предать. Нужно объяснить, и все вернется, все образуется, все снова станет, как было, и можно будет - как раньше - убирать рыжие волосы с лица, касаться пальцами кожи на ключицах. Ласкать. Любить.
Потому что это невозможно - потерять такого как Шульдих.
Потому что - невозможно жить – если потерять такого как Шульдих.
Потому что это – зависимость.
Одержимость.
Страсть.

Ветер с когтями.
Самое подходящее определение.
Налетает, сгибает, ломает, отнимает возможность дышать – проверка на прочность - и – ранит. Больно. Глубоко.
Кровоточит.
Всегда.

6

Шульдих испытывает удовольствие от того, что придумал. Он в восторге от своей новой идеи. От себя самого. От идиотизма ситуации. Неожиданное решение – и такое забавное. Отказаться от грубой экспансии, обещаний, подкупов и банального соблазнения – просто сбить врага с толку, заставить подумать, что его противник - идиот. И – возможно - ломать стену не придется – ворота откроются сами – невидимые ранее ворота.

***
Щелчок двери, шаги - Айя даже не поворачивается. Да, достаточно поздно – Шульдих вернулся. Без сомнения.
Абиссинец делает вид, что смотрит телевизор – переждать две минуты грязных намеков, непристойных предложений – и все. Шульдих снова может напиваться – у него еще почти четыре дня для этого. И почти полный бар.
Но что-то не так – шаги кажутся незнакомыми – ритм не тот – мелкий и быстрый - и Айя не может удержаться, чтобы не обернуться.
Должно быть, он даже открыл рот – действительно не мог поверить в то, что увидел.

***
- Меня зовут Ш… Шарлотта. Лотта, да, – она засмеялась и откинула рыжую прядь с лица. – И я могу скрасить твое одиночество.
Платье в обтяжку, накрашенные губы и невероятные каблуки – сантиметров двенадцать. И ногти – покрытые красным лаком – но, правда, короткие. А еще чулки – совершенно точно чулки, а не колготки – это видно. Юбка непозволительно короткая. Худые мускулистые ляжки. Мускулистые икры. Ноги далеки от совершенства – если вообразить, что это женские ноги.
- А тебя? – тянет она манерно, и Айя видит, что еще секунда, и эта странная девица расхохочется.
Он наблюдает – с непонятным интересом - как она проходит несколько шагов до его дивана, как садится рядом, как раскрывает крохотную сумочку – блестящую безвкусную сумочку с массивной застежкой - и достает пачку отвратительных дамских сигарет - тонких как спички. Вынимает одну – захватывая ногтями, не выбивает - подносит к губам.
Айю раздражает и странно привлекает этот дурацкий маскарад.
- У тебя есть зажигалка? – она вопросительно смотрит на абиссинца.
- Нет.
"Красотка" пожимает плечами, достает из своей идиотской сумочки дешевую зажигалку и прикуривает. Приоткрывает накрашенные губы, выпускает дым. Потом еще раз, потом просто держит сигарету в пальцах, и Айя почему-то не может отвести глаз от малинового отпечатка на фильтре – неряшливого и вызывающего.
Девица замечает его взгляд и усмехается.
- Выпьем? – предлагает она, – Здесь есть бар?
«Какого черта?» – хочет спросить Айя. Или расхохотаться в лицо – высмеять эту дурацкую девку – язвительно, жестоко. Это нетрудно – все карты его. И - не может. Нет - скорее, не хочет. Пока - не хочет.
Она уходит в другую комнату, виляя бедрами – узкими и костлявыми – кости торчат. И эти торчащие кости странно действуют на Айю. И он не хочет признаваться себе – как.
- О! Тут есть бар! – доносится победный голос.
Надо же! Просто удивительно! Здесь есть бар. С ума сойти. И, кстати - там на бутылку виски меньше. Со вчерашнего дня.
Она возвращается – с бутылкой и стаканами.
- Тут есть лед?
- Не знаю. Откуда ты?
Неожиданно для себя Айя вступает в игру. Сам.
И видит, как вздрагивают накрашенные ресницы Шульдиха.


***
Она садится напротив него и закидывает ногу на ногу – дешевый прием всех дешевых девок.
Интересно, и белье у него тоже женское?
- На мне нет белья, – говорит... Шульдих?
И лучезарно улыбаясь:
- Нет моего размера. Нестандартные параметры. Наверное, так.
И это настолько глупо, что Айя улыбается.

- Из этого города, – отвечает она на заданный вслух вопрос. – Всю жизнь жила здесь.
На ее лице - смесь страдания и смирения перед судьбой – оттого что она всю – всю! - жизнь живет в этом Богом проклятом городишке. Так и видится – неблагополучная семья, отец-пьяница и красавец-растлитель. Ранний секс и потом по наклонной. В одно мгновение - все самые банальные приемы книжно-киношных проституток – порочных телом, но чистых душой.
- Давно этим занимаешься? – Айя открывает бутылку и наливает виски новой знакомой. Его странным образом привлекает призрачная возможность побыть другим – сыграть в другую жизнь – пусть даже в такую непривлекательную – а главное - пусть даже и по чужим правилам - в смысле, по другим чужим правилам. Он замечает, что идет на уступки Шульдиху – ведь это Шульдих! – замечает, но не останавливается. Пока это нестрашно. Совсем нестрашно. Более того – это… интересно. Пусть так - интересно.

Она хихикает и протягивает руку за стаканом.
- Я порядочная девушка.
- Ну, конечно, – говорит Айя, – Я понимаю.
- А ты? – Она кокетливо улыбается и отпивает изрядный глоток спиртного. – Чем ты занимаешься?
– У...у меня...собственный бизнес. Цветочный, – добавляет он почти сразу.
И ему смешно и щекотно, и его возбуждает эта игра.


Алкоголь слегка ударяет в голову. Но не по правилам отставать от красотки, которая глушит уже третий стакан. Он тянется к своему, и девица понимающе кивает и сама наливает Айе еще.

А потом она выключает свет. Какие-то источники света все равно остаются – он никак не может сообразить, какие. У него кружится голова – от виски? Ха-ха – нет, от желания.
Тихо звякает музыка – как стеклянные подвески друг об друга - она включила музыкальный канал. Удачное музыкальное сопровождение.
- Потанцуем? – спрашивает Шарлотта и кладет ему руку на колено.
- К черту, – говорит он и сжимает ее руку.

Нахальная девица..., нееет – Шульдих!... сидит слишком близко. От него пахнет алкоголем - как и от самого Айи – лицо с накрашенными губами так близко, и Айя, не понимая почему, целует эти губы, засовывает свой язык в распутный рот, а потом опрокидывает Шульдиха на спину.

Пятнадцать секунд объятий и поцелуев. Пятнадцать секунд непристойных прикосновений. Стонов. Тяжелое дыхание. Задранная юбка. Расстегнутые брюки. Пятнадцать секунд страсти. Пятнадцать секунд бегом по прямой, по дороге к ... поражению? Победе? Блаженству? Только...
- Идиотская идея, – шепчет Айя сжимая худое тело. – Идиотская бесперспективная идея.
- Убеждай себя, – шепчет Шульдих. – Давай - убеждай себя. Вдруг получится.
Айя касается губами щеки, виска, лба Шульдиха.
- С чего ты взял, что мне нравятся женщины такого типа? – шепчет Айя в пахнущие - духами?!! – рыжие волосы. – Ты промахнулся.
- Да наплевать, какие тебе нравятся, – голос Шульдиха приглушен, – Стал бы я об этом думать.
- А стоило бы.
Они снова касаются губ друг друга, и электрический разряд пробегает по телу Айи. Разряд желания. Острый и мучительный.
- Уходи. – говорит он
- Оттолкни меня, – шепчет Шульдих. – Ну, – и чуть-чуть прикусывает нижнюю губу Фудзимии, потом разжимает зубы и языком обводит рот Айи, а потом снова прикусывает губу. – Прояви силу воли. Давай – оттолкни меня.
- Шлюха.
- Слова. Слова. Банально. Еще раз. Попробуй еще раз. А эту банальность я забуду. Ну - еще раз.

Да, он оттолкнул его – и, кажется, Шульдих не удивился. Спокойные глаза - и помада, размазанная вокруг рта. Айя едва сдержался, чтобы не ударить – не ударить со всей силы по этому лицу, которое даже в самой нелепой раскраске не выглядит ни глупо, ни уродливо.


Айя уходит в ванную. Шульдих сидит в кресле и с усмешкой наблюдает за абиссинцем. Конечно. Ну, конечно. Это опять поражение. Но не только его. Его - в меньшей степени. И Шульдиху весело.
Когда дверь в ванную закрывается, он откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.
- Детский сад. –говорит он.- Детский сад. Но если тебе нравится – делай так. Пожалуйста.

***
Не то. Нет. Нет удовлетворения. Отсутствие напряжение – это не удовлетворение. Фудзимия зол. Он не сомневается, что выиграет пари. Что сможет выстоять. Нисколько не сомневается.
Только стоит ли?
И... не слишком ли рано он об этом подумал?

***
"Вам звонили" – сколько там? – двенадцать? Пятнадцать? Двадцать раз? - с телефона...и цифры, цифры – Шульдих помнит наизусть их порядок.
- Ну и замечательно, – говорит он и отключает телефон.


Шульдих выбрасывает женские тряпки в корзину для мусора – они больше не понадобятся. Заходит в душ, включает воду – неприятное ощущение от падающей сверху воды. Надо было принять ванну. Дешевые женские духи оказываются на удивление стойкими, от горячей воды нестерпимый цветочный запах – имитация жасмина и еще чего-то столь же банального – розы? - только усиливается - Шульдих безуспешно пытается избавиться от него - но потом оставляет эту затею – само развеется. Так даже смешнее.
Потом лежит на кровати, смотрит в потолок и улыбается – он не может сдержать эту улыбку и совсем не хочет - скрывать это выражение неожиданного удовольствия - удовольствия от удачной игры. И его никто не видит, в конце концов.
Честно, иногда игру стоит закончить в этой точке – когда невыносимо приятно неизвестно от чего, и это неизвестное возбуждает, веселит, радует. Развлекает. Кровь как шампанское – легкие пузырьки и легкое опьянение. Легкое головокружение. Когда нет ничего необратимого, когда ни в чем не уверен, но зато уверен в себе, когда нет даже намеков на трудности и совершенно пофиг взаимопонимание. И ты просто уходишь, срываешь цветы – еще нераспустившиеся – хорошо пахнут и не знают, что такое тлен. Иногда стоит поступить именно так, но проклятое любопытство заставляет продолжить игру, убеждая, что прекратить спектакль можно в любой момент, а упускать удовольствие так глупо. Глупо, глупо. И ты делаешь поблажки самому себе.

***
- Как дела? – ему так и хочется спросить "Твоя девушка уже ушла?", но Шульдих сдерживается.
"Он смеется надо мной" – вот мысли Фудзимии. Да-да, смеюсь. Смеюсь. Мне смешно. Очень.
- Чем ты развлечешь меня на этот раз? – равнодушный голос Айи – конечно же, давай, делай вид, что тебе скучно!
- Ничем. – Шульдих садится в кресло рядом – А ты уже ждешь, что я буду тебя развлекать?
- Ну...У тебя осталось мало времени. Чтобы выиграть пари.
Шульдих пожимает плечами.
- Значит, проиграю. Уйду как побитая собака. Зализывать раны оскорбленного эго. А ты получишь то, чего так отчаянно жаждешь. Чего же тебе переживать? Ты в выигрыше со всех сторон.
- Так быстро сдался? - Айя поворачивает голову.
- Предполагается, что я поведусь на это и начну доказывать тебе обратное? Со всем пылом идиота? Да мне наплевать. Если хочешь, прекратим эту игру прямо сейчас. Я рассказываю тебе, что...
- Нет. – Айя произносит это холодно, но все-таки слишком поспешно.
- Хочешь выиграть по честному? Похвально. Если тут нет тайных мыслей. Например...
- Нет.
- Не сомневаюсь. Я не сомневаюсь в тебе, Фудзимия, – Шульдих ерничает. – Я уважаю твои принципы. Собственноручно, с любовью выстроенные принципы и ограничения. Удобно, правда? И прослывешь порядочным человеком. Хотя, сомневаюсь, что тебе это нужно.
Айя молчит.
- А может, плюнем на секс? В конце концов, вряд ли ты так уж хорош, чтобы мне как-то особенно стараться.
Поверить самому – чтобы убедить собеседника.
- Давай напьемся. Обкуримся. И то и другое. Все, что хочешь. Тут есть занятные номера телефонов, – немец берет со стола пеструю брошюрку. - Это приятней, чем подростковые радости в дУше.
Попал! Шульдих хихикает про себя – Фудзимия сжимает губы – хаха, смущен. И разозлен. Хахаха.
- Но этого, конечно же, не надо стесняться, – Шульдих поднимается и потягивается.
У Фудзимии два варианта реакции – промолчать или ударить. И Шульдих ждет, что же выберет бесстрашный невозмутимый, что еще? – а, воплощенное хладнокровие, точно! точно-точно! - вайс. Втайне надеясь на разнообразие – чтобы не умереть со скуки.

7

- У меня дела, Брэд. Так что поскучай без меня.
- Отдохни без меня – ты это хотел сказать?
- Да ради Бога – отдохни, Брэд, ты заслужил. Неустанным трудом на благо людей, которым ты пофигу.
- Ты тоже на них работаешь. Не втягивай меня в эти разговоры. Мне они тоже пофигу.
- Не оправдывайся, Брэд, ты ничего плохого не сделал. Я тебя ни в чем не обвиняю, честное слово!
- Кого ты хочешь смутить, Шульдих? - твои трюки я знаю наперечет.
- Не все такие умные, Брэд. Есть еще люди…
- Мне все равно, ты же знаешь.
Шульдих пожимает плечами.
- Конечно, я знаю. Но ты бы мог притвориться, что тебе интересно.
- Это твой репертуар, Шульдих. У меня другая роль.
- Побольше строгости, Брэд. Вдруг я не пойму, – Шульдих уже хочет бросить трубку. – Давай-давай, ведь я же маленький мальчик, который нуждается в наставлении, таких, блядь, как ты умников!
Кроуфорд усмехается – это слышно.
- Ты так и не научился.
- Парировать твои остроты? Что я не научился?
- Остынь, Шульдих!
- Пошел в задницу, Кроуфорд!
Шульдих нажимает отбой.

Момент увлечения Брэдом был так давно. Очень давно. И это было даже не слишком долго. Все-таки должно гореть – в сердце или в штанах – у кого как - но ничего не горит без кислорода. А кислород Кроуфорд перекрывал просто мастерски. Он так привык. Или – не мог по-другому. Хотя он даже был увлечен Шульдихом – что его привлекало? – непохожесть? - забавно было видеть язычки страсти у мистера Сухарь-всех-времен-и-народов - все эти неконтролируемые прикосновения, взгляды и какие-то слова, мысли, поступки – такие непривычные для Брэда. Попытки сближения. Имитация внимания и понимания. Тогда это казалось важным. Тогда. Пару раз они были так близко – очень близко. О, так близко! – ха! Шульдих хорошо помнил ту ночь. Себя, полуголого – капли пота на лбу, полуоткрытый рот, трясущиеся руки и Кроуфорда, который...Но Шульдиху хватило ума – ума ли? – не доводить дело до секса - или все-таки не хватило страсти? - и все угасло само собой. Незаметно, шаг за шагом - постепенное отдаление друг от друга. Час за часом, день за днем. А сейчас Шульдиху было даже непонятно, как он мог хотеть оказаться в объятиях этого человека. Да что хотеть – страстно желать. Чего он искал? И какое это имеет значение сейчас? Когда описывают супружескую пару, в которой оба друг другу нестерпимо опостылели, но в то же время понимают друг друга как никто другой и стоят друг за друга горой и насмерть – что-то срабатывает, может, привычка? – наверное, имеют в виду что-то подобное. Сожалел ли Кроуфорд? Шульдих предпочитал думать, что безумно сожалел – так ему было приятнее. Это ласкало завышенное – а вы как думали? – самомнение. Сожалел, конечно, сожалел – кусал локти и все такое, проклиная, что упустил единственное и неповторимое в своей жизни – его, Шульдиха. Ха-ха.

8

С одной стороны – это отвратительно. А с другой стороны – стимуляция. Пусть искусственная и намеренная. А что делать? Удовольствие и раздражение так близко друг от друга. Границы нет – только призрачное осознание этой самой границы. Теряешь в одном – находишь в другом.
Все вокруг так долго принимали одно за другое и не видели истинной сути, что стало абсолютно все равно, увидят ее когда-нибудь или нет – эту настоящую суть. В маске стало комфортно, привычно, безопасно – а это немаловажно. Тем более, он и сам не слишком хорошо представлял эту самую суть. Но с удовольствием и страданием возводил свою непонятость в абсолют. Утрировал то, что привыкли видеть, доводил до абсурда некоторые свои черты – окончательно искажая стороннее восприятие, и получал удовольствие от несоответствия. Самого себя самому себе.
Хаха. Это все-таки грустно – возьми платочек и утри глазки. Ах-ах - никто никогда не видел настоящего тебя. Заломи руки и прими пафосную позу. Лучшая театральная роль года.
Никто.
Никогда.
Даже...
Даже Кен.

9

Итак, вариант номер один – вайс молчит.
- А ведь это было бы забавно. Нет, правда, – Шульдих стоит перед Фудзимией и улыбается. – Пара косячков – ничего тяжелого. Говорят, помогает от мигрени, ну, или я что-то путаю.
- А зачем это тебе?
- Я думал ты скажешь – у меня нет мигрени. Это прогресс, замечаешь? Ты, наверное, даже не против. Честно, ваш Кудо частенько этим балуется. Ты не знал?
Пауза. Выдержим паузу.
"Откуда ты знаешь" и "мне все равно" – вот еще два варианта.
Но Айя опять молчит.
Шульдих тоже молчит. Ведь это провокация, в конце концов. Подождем. И он ждет. А потом ему надоедает - ждать.
- Ну, так что, – говорит он, – развлечемся...Айя?
Да, – отвечает тот. – Только не здесь.

10

Давайте представим, что это происходит в туалете ночного клуба.
Или – на помпезной кровати в стиле какого-нибудь короля.
Или в машине – это неудобно, но отнюдь не невыполнимо.
Или – прямо здесь. И не нужно никуда идти.

А лучше всего в темной незапертой комнате в большом доме, полном людей, которые что-то празднуют – они напиваются, они громко разговаривают, они смеются как ненормальные – со всхлипами и воплями, иногда начинают ругаться, непристойно и самозабвенно, а потом снова пьют и кричат – каждый свое.
Давайте представим это хоть где-нибудь.

Представим ощущение от пока еще незнакомых рук на твоей коже - скользящие изучающие прикосновения. Ощущение чужого дыхания на шее, около уха – частое жаркое дыхание. Мурашки по всему телу. Горячие волны – они распространяются толчками из области паха. Невыносимое желание ускорить и оттянуть момент единения как можно дольше, как можно дальше - "сейчас" и "подожди" одновременно. Гремучая смесь. И ты даже говоришь это вслух – "Подожди". И оно звучит как "Давай быстрее".

Да-да, незнакомые пока еще руки - но и они не знают тебя - совершенно. Чужие пальцы касаются твоих сосков – и замирают – словно сомневаются, нравится ли это тебе, но твои соски торчат, ты возбужден, и – снова легкие прикосновения большим пальцем, а потом сосок охватывает влажный рот. Чужие пальцы пытаются расстегнуть твои брюки – торопясь, дергаясь – и это уже не совсем то, не совсем так, но к черту - именно от того, что тебе незнакомы эти руки – великолепное невыносимое ощущение новизны! – ты буквально скручиваешься от желания – это так хорошо, что даже больно, да. Тебе хочется стонать, тебе хочется поддаться. Сдаться. Тебя берут за плечи, притягивают, сильно сжимают - слишком сильно – как-то яростно целуют и - ощущение чужого члена. Вы слишком близко друг к другу. И ты чувствуешь этот член. Через одежду – его и твою.

- Давай, – шепчет Айя, – Давай.
- Ты проиграешь, – шепчет Шульдих.
Наплевать. Наплевать.
Пуговица.
Молния.
Ощущение чужой руки на твоем собственном члене – таком же твердом как и член Айи.
- Не надо, – Шульдих пытается отвести руку, но его запястье перехватывают. – Молчи! - и затыкают рот поцелуем. – Молчи, я хочу тебя.
- Здесь?
Шульдих прерывисто дышит.
Айя не отвечает. Просто прижимает Шульдиха к стене. Резко. Грубо.
Так как нужно.
- Да, – говорит он позже – через пару секунд - сквозь зубы. – Здесь. Сейчас.
Какое–то особенное удовольствие заниматься этим в одежде. В темной незапертой комнате – вы не забыли? - и ты слышишь, как за стеной ходят и громко разговаривают люди, вечеринка в самом разгаре – они могут зайти в любой момент, включить свет и увидеть – что?
Задранная майка – это легко, узкие джинсы с бедер – труднее.
- Не так, – говорит Шульдих
Но кто его слушает?

Руки в синяках, распухшие губы – их кусал Ран и ты сам – и кусал не от боли. От невыносимого удовольствия. От невыносимого наслаждения. Какого-то истеричного болезненного блаженства. Впивался ногтями в чужие плечи, говорил какую-то ерунду, слышал в ответ – черт, да, еще, еще, вот так - видел полузакатившиеся глаза, полуоткрытые губы, чувствовал чужую плоть – ты хотел сказать член? – ощущал себя падшим ангелом – волшебное чувство! - и сходил с ума.
Да-да. Но мы только представили себе это. Это сказочное будущее. Ха.

А сейчас...

11

"Только не здесь" – это значит "я боюсь, что не сдержусь". Искушение и – что еще? Шульдих знает – что, и поэтому тоже не хочет здесь. Это будет месть – а это... скажем так - неприятно...По крайней мере – он будет так думать. И эта мысль может отравить все что угодно. Он слишком хорош, чтобы быть орудием мести.

Хотя...эта месть все больше напоминает привычку. Да-да, Айя. И ты скоро это поймешь.

***
- Поехали, - легко говорит Шульдих, - Я за рулем.
Айя хочет возразить – скорее по привычке, особых причин сопротивляться нет - но потом передумывает.
- Хорошо.
- Место тоже выбираю я. Как всегда.
- Как хочешь, – пожимает плечами. – Мне все равно.

Шульдих кивает, отбрасывает волосы с лица, улыбается – Айя с неудовольствием и раздражением отмечает, что Шульдих сейчас иной – какой-то беззаботный - красивый? - и... спокойный? – да, наверное, так. Такой Шульдих кажется неопасным и может нравиться. Айя этого не хочет. Он чувствует, что его вовлекают в какую-то игру и ему не нравится собственная непривычная готовность участвовать в этой игре.

Шульдих подходит ближе, наклоняется над сидящим Айей и смотрит в глаза.
- Знаешь что? – близко-близко чужой взгляд – ресницы, радужка, расширенные зрачки. - Поцелуй меня.
- Зачем?- попытка отстроить привычный мир заново.
- Не будет считаться – положение вне игры - а меня вдохновит. Давай, – Шульдих чуть выпячивает губы.
Ведь это действительно ничего не значит? – Ну, конечно – вопрос-ответ самому себе - он притягивает-таки Шульдиха, рыжие волосы касаются лица абиссинца, секундное прикосновение кожи к коже – щека к щеке - и потом Шульдих уворачивается.
- Я пошутил, – говорит он.
- Я тоже, – говорит Айя и разжимает руки.
Шульдих отступает на шаг и снова пристально смотрит – но взгляд кажется отсутствующим.
А потом они оба уходят.

***
Это не то место, которое могло бы привлечь Айю – не потому что шумно, не потому что дымно, скучно, тесно – искусственно созданный дискомфорт из запахов, звуков, вкусов – ему бы просто никогда не захотелось провести здесь время.

Хотя вкус все тот же – виски со льдом. Запах тоже – запах спиртного. Дребезжащий о стенки бокалов лед, когда бармен выставляет их на стойку. Айя берет один бокал и делает глоток. Шульдих пьет свой виски, оглядываясь по сторонам, но он никого не ищет, ничего не ждет - он делает это, чтобы почувствовать толпу и затеряться в ней. Ритмы, ощущения, настроения, придуманные и надуманные удовольствия – а чаще просто мнимые - каждый составляет свой коктейль сам – соотношения частей меняются, а значит и вкус - предположительно – тоже. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы иногда.

Музыка. Шум. Ненужные прикосновения чужих тел – кто-то проходит мимо.
Снова виски, лед, потом Шульдих покупает пачку сигарет.

- Ты же не куришь, - говорит Айя и отставляет свой бокал с виски и подтаявшим льдом.
- Пей, – говорит Шульдих, – сначала выпей. До дна. Ненавижу разговаривать с трезвыми – слишком много усилий – я все равно узнаю правду, но слишком много усилий – не хочу напрягаться.
- Может, тогда просто спросишь?
- А ты просто расскажешь, правда? И даже подберешь нужные слова, да? Вот прямо здесь? Иногда в нужный момент нельзя связать двух слов, а вот тут, перекрикивая всех пьяных и озабоченных идиотов, ты поговоришь со мной о сокровенном? Да? Да? Так? Оставим это девочкам в старших классах, ладно? – святую веру в силу разговоров по душам.

Он улыбается-усмехается, достает сигарету из пачки, жестом просит у бармена зажигалку.
- Я не собираюсь курить, – говорит Шульдих – запоздало отвечает на вопрос. - Я собираюсь поразвлечься. Это разные вещи.
Сигарета между указательным и средним, бокал с виски между большим и безымянным. Сигарета тлеет - Шульдих не так часто подносит ее к губам, чтобы это называлось – «курить» - пепел на самом кончике и алая каемка огонька.
- А пепельница? – Шульдих оборачивается – бармен далеко. - Здесь нет пепельницы!
- Стряхни на пол, на стойку, куда угодно – здесь не операционная. Не думаю, что это кто-то даже заметит. - Что это - приступ законопослушности? Даже в мелочах? Замаскированный снобизм?
Шульдих улыбается, и Айя понимает - вопрос про пепельницу Шульдих придумал уже давно – сценарий написан, роли распределены.
И у вас, господин Фудзимия, роль…
Шульдих прищуривается:
– Дай ладонь, – и тут же протягивает свою, выжидающе.
…роль Пепельницы.
- Нет, – Айя словно не замечает его руки. - Я знаю что ты задумал.
- Струсил? – школьник мог бы задать такой вопрос. Но Шульдих?
- Нет. Не ладонь, – Айя вытягивает руку и показывает на запястье, – сюда. Туши. Тут больнее.

И он мог бы поклясться, что Шульдих потрясен. Хотя – слово «восторг» здесь более уместно. Неужели эти дешевые эффекты так важны для того, кого он считал – ну, ладно – таким умным?
Шульдих вдавливает сигарету в кожу и смотрит в глаза Айи.
- Больно? – вдавливает еще раз, потом быстро убирает сигарету и бросает окурок на пол – его больше не волнует наличие пепельницы.
Неопределенное движение.
- Только не говори, что нет – это скучно – странное напряжение в голосе.
- Больно, – Айя пожимает плечами.
- А! – глаза Шульдиха радостно блестят. – Боишься показаться скучным со мной?
- Что бы я не сказал – все будет истолковано против меня. А главное – в твою пользу. - Айе смешно, что Шульдих играет в такие наивные игры.
- Ну, конечно. Я рад, что ты догадался.
- Было не очень сложно. Давай договоримся, Шульдих...
- Давай. – Шульдих кивает с большей готовностью, чем необходимо. – Конечно. Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы пари было максимально продуманным? Это логично, – он смеется. - И законно. Права и обязанности сторон. Все оговорено. Издержки, компенсации. Моральный ущерб, – он практически хохочет - он пьян? ему немного надо.Оказывается. - Я угадал? Ты не хочешь взять меня просто так, тебе нужен – не знаю, азарт? Боль, кровь - так? Победа? Враг в крови и грязи у твоих ног?
И прежде, чем Айя что-либо отвечает, Шульдих наклоняется к его лицу- от него пахнет виски, а от волос сигаретным дымом - и смотрит прямо в глаза – почти как пару часов назад – пристально.
- Скажи, что так – это подсказка. – Шульдих перестает смеяться. – Мне она далась с трудом, – он касается руки Айи. – Не дай мне пожалеть об этой слабости.
Уступка ради будущих побед?
Назовем это – гамбит. Гамбит Шульдиха. Отлично звучит, да?
Хотя – между нами – звучит дерьмово.
Со слабыми играть неинтересно, с сильными – опасно. С равными – нет смысла. К тому же деяние приобретает смысл, если звучит волшебное слово "интересно". А лучше – "хочу". Тогда годится и слабый. И сильный.
И равный.

12

Что касается Кена. Что касается Кена. Почему он вспомнил о нем? Нет - понятно почему. Шульдих почти не чувствует вкус того, что он пьет. Так вот, что касается Кена.

Заминка перед выступлением. Першение в горле. Говорите правду и только правду.

С какого-то момента возникло ощущением усталости и отстраненности. Хотя сначала была надежда – все можно исправить, потом раздражение, потом обида, а сейчас – просто усталость и абсолютное нежелание разбираться – почему, отчего. Не имеет значения. Наплевать. Наплевать.
Жаль. Жаль.
Жаль.
Ведь начиналось все так хорошо.

Слишком хорошо. Спросите таких – вы знаете каких - и они, захлебываясь, расскажут про крылья за спиной, про туман в глазах, про глупые улыбки, бессонные ночи, дрожь в ногах, руках и вечное возбуждение - и самое смешное – они скажут чистую правду.
Шульдиха никто не спрашивал, иначе он пополнил бы бесчисленную армию этих придурков.

На что ты надеялся, когда ввязался в это – ввязался? Кто? Ты? Или он? Да ни на что – просто видел восхищение в глазах этого мальчика. Мальчика, хахаха.

Восхищение в глазах – и одержимость тобой. Его восхищало в тебе все – ты не пробовал грызть ногти, Шульдих, чтобы проверить? - и это было приятно. Состояние эйфории. Тщеславная скотина. Только тщеславие? Но оно как щепотка перца подходит почти ко всему и всему добавляет остроты.

Безрассудство. Кен никогда не думал об опасности – просто подставлял голую шею неведомому – что может быть глупее, чем спать с врагом – так это называется? - и это тебя восхищало. Плюс ощущение власти. Не то, чтобы ты собирался сделать ему плохо – не собирался - но сознание того, что ты всесилен – завораживало. Ты сам придумал опасные игры и сам в них играл с полной самоотдачей, думал, что выдумываешь правила, а на самом деле следовал чужим. Как оказалось. Потому что. Потому что.
Потому что.

Нет. Только не это слово. Только не... Да-да, Шульдих, именно оно.
И ты это понял.

Ты попал. Попался. Тебя, который – как ты думал – правит миром – и держит тело в огне, а ум в холоде - привлекало это – крепкие руки, прозрачные мысли и страсть – молчаливая. Настойчивая. Постоянная. И было так сладко и восхитительно – быстрый секс где придется или дешевые гостиничные номера. Их особенный запах, цветочное мыло, и безвестный шампунь в ванной, и отвратительные завтраки по утрам. Однажды ты решил внести разнообразие – снял номер в крутой гостинице и мог наблюдать адские муки Кена – в полном объеме. Он не знал, как себя вести. Кому и какие чаевые давать. Он абсолютно не мог расслабиться - не мог оценить ни шелковые простыни, ни огромную ванну, на которую ты так рассчитывал. Он измучился, издергался, ничего толкового так и не получилось, кофе в постель тоже накрылся, твоя игра не прошла, прощайте, мечты! Вино какого-то редкого года и запредельной цены он пил залпом, не разбирая вкуса, ел все подряд и - мучился, мучился. И еще - злился. А потом оттрахал тебя в мотельчике по дороге домой, вымещая и страсть и эту злобу, и у тебя в голове звенело и ноги подгибались и на вопрос Кроуфорда – "Что на этот раз? Кокаин? Групповой секс?" – ты ответил только дурацким смехом – поднялся к себе, упал на кровать и спал чуть не полдня.

Или твои последующие попытки вытащить Кена, например, в ночной клуб – безуспешные - последовало твердое "нет" – тебя возбуждали эти отказы и это упорство – тупое баранье упорство - ты смеялся, расписывал прелести такого времяпрепровождения, невзначай вставляя какие-то крутые имена, которые сам же и придумывал на ходу, намекал на запретные удовольствия – сам не знал какие. Чего ты хотел? Повторения той ночи в мотеле? Да? Да. Собственничества. Демонстрации прав. Захвата территорий – давайте побудем стратегами. Но Кен не понимал таких намеков – он закрылся – поджатые губы и молчание в ответ – и ты начал сам приставать, лезть с поцелуями, ласками и неприличными словами – что-то про чей-то стоящий член и что-то подробно про чей-то ласковый рот – и вот уже ты доказываешь насколько этот рот ласковый, и Кен не может отказаться и сдержаться – это просто невозможно. Совершенно невозможно. Твое предложение – "давай сделаем это так и прямо сейчас", и сомнение в глазах у Кена - будет ли тебе удобно? – чудак Кен - каждая новая поза для него высшее откровение, а для тебя дополнительная радость просветителя.

Сказать правду? В общем...ну, в общем…это было…
Счастье.

Все было настолько великолепно и ярко, что ты был зависим от этого, как наркоман от дозы – нет, я не боюсь быть банальным. Плохо только то, что дозу нужно постоянно увеличивать – да, как всегда - чтобы получить эффект равный предыдущему по силе ощущений.
И тебе захотелось – истерик. Как всегда. Разыгранных.
Провокаций. Просчитанных.

Кен не понимал. Почему все изменилось в один момент? Не понимал причин. Не принимал следствий. Все было прекрасно и вдруг стало ужасно? Почему?

Это было за пределами вас двоих – вовлечение в игру посторонних – нет, не секс на стороне - нееет, пока еще нет - а провокации с участием посторонних. И чем больше ты настаивал на этом, тем меньше ты получал то, что тебе было так необходимо. То, что доставляло тебе радость, причиняло ему боль, вызывало ревность, тяжелую, неуступчивую, агрессивную, а попытки Кена все исправить тебя только раздражали – момент удовольствия неосязаем, а объяснять его – подвесить гирю к крылу бабочки.
Вокруг постепенно росла стена. Шульдих ее видел, но верил – хотел верить - что всегда останется лазейка, куда он сможет выскользнуть или куда проскользнет – к нему - радость. Потому, что он тоже помнил, как было. И не мог, не хотел, ни за что не хотел отказаться от этого. Но ты не учел охрану на входе, дорогой друг. Ты мог пытаться бесконечно долго и раз за разом терпеть фиаско в своих попытках. Кен не понимал. Кен не хотел этих игр. Он хотел как прежде. Но он тоже был зависим от тебя. А ты не мог по-другому. Тупик. Стерилизованное удовольствие. Эрзац провокации. Воздуха становилось все меньше и меньше.
Мысли об этом мучили Шульдиха – где-то в сердце точка, он даже может указать точно – пальцем, если хотите, ха-ха - и ноет. Ноет. Ноет

Неисполнение твоих сексуальных фантазий стал навязчивой идеей, ты все время ждал того, что сейчас опять не получится, будет скучно, однообразно – а проще говоря, НЕ ТАК – и все шло наперекосяк.
Раздражение. Недовольство.

Нельзя сказать, что он не пытался объяснить.
Нельзя сказать, что Кен не пытался понять.

Попытки. Ссоры. Примирения. Сорок восемь раз. Сто сорок восемь раз. Порочный круг. Бесконечный путь.
В какую-то минуту ты понял, что больше так не можешь. Что ты – теряешь. Что ты – не ты, а кто-то другой. Что кто-то написал именно для тебя пьесу, в которой ты ни за что не хочешь играть.
Порвать сценарий? Сказать «"и" постановщику? Уйти в другой театр?
Что вы делаете в таких случаях?

Шульдих всегда считал, что чужие чувства то, с чем играть приятнее всего. Свои – священная корова, их нужно охранять, холить и лелеять. Пуленепробиваемое стекло и бархатные подушки тоже подойдут - красиво выглядит.
Попытаться ворваться в чужую жизнь – вот это почти всегда срабатывало. Что-то изменить в другом измерении. Там - не страшно. Сломать? – пусть даже и так. Главное – найти. То, что снова вернет вкус к жизни и собственное отражение в зеркале.
Это называется – развеяться. Пока ты занят чужим, не так сильно мучает свое собственное.

И, пожалуйста – получите влюбленного в Кудо Фудзимию. Отличный экземпляр - сбейте ему настройки, разбейте ему сердце – развлекитесь.
Я еще не говорил, что Фудзимия влюблен в Кудо?
Вот – говорю.
По крайней мере, был влюблен. Все меняется. И так приятно – как приятно! - участвовать в переменах. И даже - быть основной причиной. Максимально безболезненно для себя. Кажется так.
Скорее всего, так.

Кудо и Фудзимия - это было понятно с самого начала – немножко пристального внимания, и какие роскошные тайны открываются вашему взору! Ходят друг вокруг друга. Круги – уже, шире – именно круги - и никогда по прямой навстречу друг другу. Смешно – любое предложение с любой стороны, такое ожидаемое, то самое, о котором грезят бессонными ночами – ха-ха и ах-ах – в любом случае будет воспринято как насмешка – а никто из них не позволит, чтобы... Хахаха. Конечно, не позволит. Нет, конечно, нет – гордость.

Нет, честно, это слишком смешно. Гордость. Это смешно. Это не гордость – это глупость. Предрассудки. Комплексы. Так пишут в журналах по психологии дипломированные психологи - хотите, можете им верить.
Но самое смешное – это то, что Айя допускал возможность правды от Шульдиха.
И тем интереснее было разбить ему сердце дважды. Заменить правду неправдой незаметно для оппонента. Подменить понятия. Указать неверный путь.
Почему? Зачем? Просто так?

Я не способен на добрые поступки, когда у меня болит сердце.
Желание отомстить всему свету – у кого его не бывает? – и только потому, что кто-то разбил сердце вам. По крайней мере, вы так думаете. Или вернее оправдываете себя этим.
Разрешение на вседозволенность – звучит?


@темы: шульдих, рассказ, пари, кен хидака, белый крест, айя фудзимия, weiss kreuz