07:35 

Личные границы дозволенного

Личные границы дозволенного
Автор: monpansie
Фэндом: Weiss Kreuz
Участники: Шульдих, Еджи Кудо, Брэд Кроуфорд
NC-17
WIP

Пост из нескольких частей. Тэг - "личные границы дозволенного"

Три дня назад

Он пьет кофе, я - пиво. Я пью пиво, хотя сейчас утро. Восемь часов утра. Я пью пиво из банки – я специально попросил принести именно банку. Я ненавижу кофе – или я это сейчас придумал? Кого я хочу разозлить?
Он просто пьет кофе. Он не завтракает. Просто кофе. Белая чашка. В ней - гнусная мутная жижа. Я ненавижу кофе.

Это ресторан, но по утрам работает как кафе. Если бы не он, меня бы сюда не пустили. Потому что это... но упоминание названий - а особенно крутых - признак плохого происхождения.

У меня плохое происхождение, но я все-таки ничего не скажу.
У него происхождение не лучше моего. Но он может вести себя как потомственный граф – вроде того - совершенно естественно, и совсем не думать об этом.

Он в костюме, я в джинсах и футболке. Так я чувствую себя спокойно где угодно.

Только не рядом с ним.

Он смотрит, как я пью пиво и усмехается.

Его смешат все мои привычки. Развлекают – более точное слово. Он абсолютно не воспринимает то, что я считаю ценным – потому что в его глазах это ничего не стоит. Даже меньше, чем ничего.

Он пьет кофе и смотрит, как я пью пиво.
- То есть это твой способ меня послать? - говорю я наконец.
- Мне нравится, что ты используешь это слово, - он ставит чашку на блюдце. – Оно не точное, но экспрессивное. Если бы ты сказал "бросаешь", это звучало бы как-то... слезливо, - он усмехается.
- Я бы так не сказал.
- Я знаю, – говорит он. – Но мне все равно нравится.

Я стою и курю. Стою на углу какого-то дома и курю. Улица, шум, и я снова начинаю воспринимать себя нормально – целым. Перестаю дергаться. Перестаю чувствовать себя уязвленным. Нелепым. И мои джинсы, и мои сигареты в мятой пачке – все это здесь совершенно уместно. Совершенно. Я чувствую выхлопы и дым от своей сигареты, и кто-то прошел мимо в душном запахе синтетических цветов – я ощущаю себя живым.

Наши миры текут параллельно.
Я живу - в этом.

Это тот случай, про который можно сказать – выбрали тебя. Ты бы выбрал то же самое, но тебя никто не спрашивает. Это никого не интересует. Даже твои попытки объяснить вызывают только снисходительную улыбку, и ты уже больше не будешь пытаться. Я привык взаимодействовать с людьми так, как совершенно невозможно было взаимодействовать с тобой. Ты же легко мог взаимодействовать со мной, как и со всеми остальными – для тебя ничего не менялось. Ничего не казалось сложным. Противоречащим. Раздражающим.

Меня все раздражало в нем и все привлекало.

Меня раздражало, что он мог позвонить ночью и сказать – "приезжай". Конечно же, я не соглашался, только, знаете – мой отказ или мое согласие в данном случае совершенно равноценны – о, ты умел ставить в неловкое положение! да, этого у тебя не отнять! – согласие звучало как подчинение, отказ - как дешевое ломание, как глупый ... каприз – ну и слово, черт! У меня, понимаете! - это звучало как каприз! – это настолько мне противоречило - я невероятно злился! Ведь так не было на самом деле – твое присутствие делало все таким – но тебя совершенно не волновало, как это на самом деле – тебе доставляло удовольствие делать по-своему. Ты прекрасно знал, как это будет выглядеть – с самого начала - все варианты просчитаны, все они выигрышные - твои варианты. Мои варианты – мелкие никчемные карты. Мусор. А еще сильнее меня раздражало, когда я все-таки ехал туда, где он ждал.

Гостиничный номер – каждый раз другой. Но хотя бы он ждал меня, а не я его. Он снимал пиджак, расстегивал рубашку - и еще этот провисший узел галстука и часы на запястье – и то, как он притягивал меня к себе, как убирал волосы с моего лба и как целовал. Как бесцеремонно задирал мою футболку, рубашку – что там на мне было надето. Прикосновение – моего живота к его животу – кожа, ткань – он еще не раздет, а еще он носил запонки – иногда - четырехугольные запонки и они царапали мне кожу на плечах, на спине.

Его поцелуи – в губы, в висок, в шею, за ухом - смешанные с шепотом – что ты мне шептал, Брэд?
То, как твои поцелуи становились все более страстными, легкие укусы в шею, в плечи, то, как ты увлекал меня в постель, то, как мы полуодетые жадно целовались на кровати, то, как ты расстегивал мои брюки, мои мурашки по коже и мои какие-нибудь неприличные фразы – чтобы скрыть смущение, черт побери. Твои улыбки в ответ, твои поцелуи в ответ, твоя настойчивость в ответ, то, как твоя рука сжимает мои волосы в кулак, почти накручивает их на кулак, и я вынужден выгибаться и подставлять тебе шею и ты проводишь языком от впадинки почти до самого подбородка, губами по подбородку и зубами легонько за нижнюю губу и я отвечаю, и я подставляю рот, и ты дразнишь – рядом с моим ртом – слева, справа, куда попало, а потом властно целуешь так, что у меня темнеет в глазах – вот что меня раздражало.

То, что я хотел тебя как больной – именно это меня раздражало.

Что я могу говорить себе – и себе! - "никогда", "урод", "скотина" и знать, точно знать, что снова захочу под тобой оказаться. Под тобой – ну, или как там придется, ха.
Все это тоже меня раздражало.

А еще меня раздражала эта мерзкая рыжая тварь рядом с ним.

Есть люди – они бесят вас с первой секунды - как только вы их видите, вас охватывает необъяснимое раздражение. Вы можете пытаться объяснить себе, почему это происходит – правда, это совершенно бесполезное занятие – потому что объяснения ничего не изменят и никак вам не помогут – эти люди будут вас бесить.

Вот именно так и было. Конечно же, я его видел - и не раз. Ну, и не два. Взгляд, который издевается, рот, который издевается. Невыносимая манера себя вести. Слушать - как будто вы всегда говорите глупость, говорить - как будто изрекать истину для слабоумных. Ощущение превосходства над всеми в мире – его настойчиво демонстрируют. Ваше несоответствие высоким идеалам – его невзначай обнаруживают.

И мое постоянное нестерпимое желание дать ему в рожу. В принципе, мы...

Я замечаю, что - как в дешевом романе - сигарета обжигает мне пальцы и выбрасываю окурок.
Оглядываюсь. Люди текут мимо – бесконечная безликая толпа. Понедельник. Начало рабочего дня. И это значит, все кафе пусты - абсолютно безлюдны – поднятые стулья, сонный официант. Какая-то вывеска привлекает меня больше остальных, я толкаю стеклянные двери, подхожу к стойке и говорю:
- Кофе.


Один день назад

Его голос звучит непривычно, ну, не знаю, страстно, что ли – как будто он давно хотел это сказать, да только не знал кому. А вообще – он просто хочет меня убедить – так я думаю.
- Я никогда не понимал тех, кто говорит –"почему он так поступил, я же ничего плохого ему не сделал" –это же нонсенс! Где здесь логика? Ну, так сделай! Сделай ему плохо, – он смотрит мне в глаза – словно цепляется крючками.
Я пожимаю плечами.
- Для меня это трусость и неумение принять вызов, – говорит он как будто в сторону, берет свой бокал, чуть покачивает им, подносит к губам, но потом, передумав, опять ставит на стойку.

Дешево играешь, Шульдих. Это раз.
И не с тем человеком. Это два.

- Но я могу попытаться. Это три. – Говорит он и улыбается.
Черт! Я все время забываю... какие вы уникальные.

- Какой смысл мне с тобой разговаривать? – верчу в руках зажигалку.
- Ну-ну, не кипятись, – он касается моей руки пальцами. – Ты злоупотребляешь кинематографом. Или книжками в мягкой обложке. Там сверхспособности всегда как вспышка, озарение, удар молнии, – он явно увлекся перечислениями. - Но я не буду тебе рассказывать, как все на самом деле, – и он снова улыбается.

Я не был рад его видеть – не в тот день как-то особенно не рад, а вообще не хотел бы его видеть – ни в тот день, ни в другой. У меня же еще было ощущение, что за мной наблюдают, но я никак не мог понять кто и откуда – а это оказывается...

Он просто подошел и сказал: "Здравствуй, Еджи" - это те моменты в жизни, когда вы не хотите слышать свое имя - и улыбнулся – такая у него улыбка – растягиваются тонкие губы – вообще-то, это усмешка, но сегодня такая гримаса у него значит улыбку.
Я оглядел его с ног до головы и ничего не ответил.
Он кивнул – как будто именно этого и ждал.
- Зайдем куда-нибудь? - он не нарушает мою личную границу, но стоит максимально близко к ней. – Я бы хотел поговорить с тобой.

Пару часов назад

Я слышу его голос в трубке - слегка искаженный.
- Расскажи мне, как вы познакомились? А? Все равно делать нечего, мне скучно, ты тоже не занят...

Познакомились? Я не собираюсь тебе это рассказывать. Это было случайное столкновение. В буквальном смысле – вот вы идете по улице, вас что-то интересует, а вы все идете, а голова у вас повернута назад, потому что вас что-то интересует – вот так и я, а потом я спотыкаюсь и влетаю в кого-то и этот кто-то – Брэд Кроуфорд – ну, не глупо ли?

Так и было.
Смейтесь-смейтесь.

А еще глупее было, что когда я понял кто это - я принял независимую позу, чуть ли не руки в карманы, и он смотрел на меня сквозь очки, еле заметно улыбаясь – я еще думал, что его так смешит? Что я не так делаю? Почувствовал себя ужасно глупо. Ужасно глупо. И помимо воли – я помню этот момент!! я подумал, какой он ... ну, можно описать как – красивый. Ну, не то слово, я знаю – но это было и не слово. Какая-то сторонняя болезненная невыносимая сладкая мысль – невероятно красивый - даже не мысль – ощущение, да – болезненно-сладкое ощущение, так точнее. А еще – притяжение. Незнакомое и очень сильное.

Самый глупый вопрос в мире – расскажи, что тебе в нем так понравилось? Глупее – только отвечать на этот вопрос.

- Куда же ты так торопишься? - спросил он, и я не нашелся что ответить – а вариантов было до черта.
А потом я сел к нему в машину – я как будто не помню почему, а ведь была какая-то причина, был какой-то разговор – но это как смазано, как туман, как что-то абсолютно неважное.
Мы поехали за город, он выключил мотор, притянул меня к себе и раздвинул языком мои губы - и я даже не удивился.

...А еще я не видел его спящим – он просыпался раньше меня, это мог быть телефонный звонок – я отключал свой телефон, он – никогда, он говорил что-то в трубку, часто - выходил в другую комнату. Я не прислушивался.
А потом он уходил. Я оставался в номере – я никогда не уходил вместе с ним - меня это страшно злило – то, как он сваливал. Я оставался в номере, злился, пытался уснуть, ничего не получалось – я смотрел телевизор, курил, пил и потом уходил один. Как идиот.

Но все это я не скажу тебе, Шульдих.

Один день назад

- Знаешь, какая ошибка самая распространенная? Это пара с другим. Мгновенная и скоропалительная. Но ведь это же полнейшая ерунда! Почему все так делают? – говорит Шульдих, и я его слушаю. – Тот, кто тебя бросил, будет только рад, что все так легко разрешилось. Конечно, это не так ласкает самолюбие, как одинокое безутешное страдание, но зато к самолюбию могут примешаться и муки совести – пусть слабенькие, но все равно неприятные, правда? А пара с другим – это же неприкрытая демонстрация твоих страданий. И ты можешь надеяться сколько угодно и на что угодно – это абсолютно бесполезно. Но я - это совсем другое дело. - Он снова растягивает свои тонкие губы в псевдоулыбке.
- Но я не хочу мстить, - говорю я. - Мне все равно.

Три дня назад

- Ты же понимаешь, - Брэд поднимается, – здесь все несколько проще - насчет любви. Ты же понимаешь, что мы не можем оперировать этим понятием.
Конечно, я понимаю. Конечно. Я тоже не люблю тебя, Брэд. У меня бы язык не повернулся сказать - "я люблю тебя, Брэд" - я бы засмеялся или... Не знаю. Я бы точно не смог это сказать, поверь мне. И, в общем-то... в общем-то, я не думал, что все это будет длиться вечно. Я этого не даже не хотел. Некоторые поступки не нужно объяснять, не нужно их бесконечно мусолить, обсасывать, обгладывать, как собака кость.

Было. Прошло.
Все.

Я тоже встаю, я хочу побыстрее уйти – это непроизвольно, возможно, нужно не так, возможно, нужно остаться, но мне плевать на то, как нужно – я быстро иду, выхожу, опять иду, поворачиваю, снова иду.
Потом стою на углу какого-то дома и курю.

Один день назад

- Знаешь... Еджи, – он собирался сказать "Кудо»", я уверен, я это почти слышал. - Я ничего тебе не предлагаю. Не обещаю. Мы не друзья. Не враги. Не любовники. Я тебя раздражаю – это очевидно. Я считаю тебя идиотом – по крайней мере, ты в этом уверен. Как видишь, мне и предложить-то тебе нечего. Я уповаю только на твой пофигизм – ты им отчаянно дорожишь. То есть, если тебе все равно – делать или не делать…
- Я предпочту не делать, – говорю я. – Возни меньше.
Шульдих кивает – кажется, он совсем не разочарован моим ответом.
- Хорошо, – говорит он. – Не буду настаивать.
Я не смотрю и тоже киваю, что-то типа – "вали уже" – я хочу, чтобы это так выглядело, но потом не выдерживаю и спрашиваю:
- А тебе-то зачем это нужно? – и тут же злюсь на себя.
Но он не пользуется случайным преимуществом – случайно или преднамеренно, я уверен – преднамеренно, но в любом случае не пользуется.
- Ну, не знаю. Ни для чего. А может быть, поразвлечься.
Его глаза усмехаются.
- А может, и нет, - он наконец-то делает глоток из своего бокала. - Какое тебе до этого дело? Тебе же все равно, так?

... - Просто у тебя нет вкуса к крови. - Это было на мое незаинтересованное "нет". Мы болтаем уже минут сорок – даже второй раз заказывали выпивку – я виски, а он - "то же, что и ему" плюс фальшивый томный взгляд в мою сторону как бесплатное дополнение.
- А у тебя есть?
- О! Хороший вопрос. Я люблю иногда поболтать, – он улыбается – на этот раз по-другому, показывая зубы. - Ну честно. Может быть, потому что мне редко удается это делать?.. У меня есть. Не в таком смысле, как это мог бы понять, скажем, ваш недалекий Фудзимия, – он делает паузу – здесь нужно среагировать, да?
- Можешь оскорблять его сколько угодно, – говорю я – реагирую раз нужно. - Мне наплевать. Фудзимия будет последним, за чью честь я вступлюсь, – мне самому смешно.
- Или ваш твердолобый Хидака, – продолжает он, явно развлекаясь.
- Да-да, – говорю я. – Трудно спорить. Но у него есть свои плюсы.
- Но и минусы, заметь! Ну и, конечно, эта ваша святая лупоглазая простота Оми Цукиено, – Шульдих смеется.
- Мне кажется, ты кое-кого забыл – если уж взялся перечислять, – замечаю я
- Тебя? Тоже хочешь определение? – он наклоняется ко мне.
- Пошел ты, – я отстраняюсь.
- Мне нравится, быть там, где… - он подбирает слова. – Ну, давай смягчим – где что-то происходит. Дорисуй картинку сам – где. Кровь – для меня особое понятие. Не кровь как таковая. Нет. Мне это не нравится. Это - мясникам. Пачкающие эритроциты – мясникам. Я использую только скрытые значения – это моя специфика. Кровь это – ощущение... ощущение, – он нарочно делает паузы или правда не может подобрать слова? - Это ощущение, – он закрывает фразу, ничего не объяснив. - А еще - я не буду добивать, если убивал другой, но добью, если убивал я – но не воспринимай эти слова в буквальном смысле, очень тебя прошу. Хорошо, Еджи? - мое имя дается ему с трудом.
- Хорошо, – говорю я. – Как скажешь. Но ты не в моем вкусе, Шульдих.
- Ты даже не представляешь, насколько ты не в моем, – он пожимает плечами. – Трудно представить что-то менее подходящее для меня, чем ты. Но, видишь ли, кое в чем вкусы у нас совпадают.

Один день назад


Звонок посреди ночи – резкий, невероятно громкий, реакция – сердце почти выпрыгивает, я соскакиваю, ругаюсь, путаюсь в одеяле, шарю по столу, роняю телефон, нажимаю не ту кнопку.
Отбой.
Но звонок повторяется.

-Да,– я вспоминаю, что надо посмотреть на номер уже после того, как говорю "да". Тупица.
-Привет, Еджи! - о, черт, о черт! - я всматриваюсь в угасающий экран, как будто надеюсь увидеть там ответы на все свои вопросы.
-Важное дело ко мне? - падаю на постель, одна рука под голову, другая прижимает телефон к уху. - Или у тебя задание? Например, не дать мне спать?
-Нет, просто хочу узнать не передумал ли ты. Ну, человек же никогда не соглашается сразу – это предсказуемо. Просто нужно заронить зерно сомнения. Мааленькое зернышко. А я умею это делать, – он смеется. - И немножко подождать – оно прорастет. Сейчас я учу тебя жить… Еджи, – я опять слышал "Кудо". – Цени это.
- Ага, - я равнодушен настолько, насколько позволяют мои скромные актерские данные. - Я даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь мой телефон.
- Как хочешь. Не спрашивай. И я могу дать тебе свой.
-Обойдусь как-нибудь.
-Номер в любом случае определился. Видишь - у меня нет от тебя тайн.
-Вижу, - нарочно громко зеваю. – Легко выдавать тайны, которые никому не интересны.
-Очень легко. Но знаешь, интересные тайны выдавать тоже несложно – смотря для чего ты это делаешь. Если для развлечения, то... Ты не уснул?
-Еще нет, – говорю я. – Но почти засыпаю. - Сна ни в одном глазу.
-М? Ладно, пока.

Он отсоединяется. Раз - и все. Тишина. Как-то слишком буднично для того, как он меня разбудил – в три часа ночи, перезванивая, пытаясь загрузить меня разговорами.
Я нахожу сигареты, но не закуриваю, сажусь - телефон по-прежнему у меня в руке. Какое-то время я смотрю в принятые звонки – цифры, цифры - меня раздражает это номер, меня раздражают эти цифры. Я не хочу присутствия Шульдиха в своей жизни. Никакого. Абсолютно. Я не хочу иметь даже малейшую возможность ему позвонить. Даже теоретическую. Мне отвратительно это вторжение. Меня это бесит. Бе-сит. Я нажимаю – "удалить". Почти зажмурившись, торопливо нажимаю "удалить" – чтобы не успеть задать себе вопрос – а вдруг пригодится? Не пригодится.

Все.
Надо будет, сам позвонит.

Вот еще.

Я закуриваю. Ложусь на кровать. Курю. Смотрю в потолок.

Злюсь.

1

Его манера пить кофе посреди ночи всегда казалась мне раздражающей. Думаю, он об этом догадывался - а значит, делать это он не перестанет – теперь уже ни за что! - но будет вкладывать в действие гораздо больше смысла, чем изначально задумывалось, и вообще, чем требуется – какой смысл может быть в кофе по ночам? - именно потому что это меня бесит.

Не знаю, что меня раздражало – отсутствующее выражение лица во время дурацкого ритуала или грязная посуда, которая после него оставалась. Сколько выпитых чашек – столько грязных чашек. Никаких вариантов – только так. Его мелкие провокации раздражают, а крупные – пугают. Слава Богу, мне достаются только мелкие. Лучшее, что можно сделать – не обращать на это внимания. Или сделать вид, что не обращаешь.

Захожу – он смотрит на меня отсутствующим взглядом, потом отворачивается.

- Такое ощущение, что ты не кофе пьешь – такое у тебя лицо, – говорю я.
- Хочешь попробовать? – голос безучастный, протягивает мне полупустую чашку. – Удостовериться?
- Нет, спасибо.
- Ну, я почему-то знал, что ты откажешься, - он пожимает плечами.
- Мысли мои прочитал? – замечаю насмешливо. Сажусь напротив.
- Ну да, – говорит он равнодушно и сам пьет свой кофе. Выпивает, ставит грязную чашку на стол, отодвигает.
Шульдих – самое раздражающее существо, которое я когда-либо встречал.

Мне сказали, где я должен с ним встретиться – не знаю, как ему описали меня, мне же сказали - "рыжий парень" - а ему, наверное, "парень в очках", забавно - наверняка так и было - как будто этого достаточно.
Но этого действительно было достаточно.

Это было пару лет назад. Это было раннее утро.

Я смотрел на него – худой, даже слишком, костлявый какой-то. Белая кожа. Раздражающие рыжие волосы – я усмехнулся про себя. Очень яркие. Очень. Одет... Но у Шульдиха, вообще, невыносимая манера одеваться. Любой костюм сидит на нем как маскарадный – но, правда, хорошо сидит. И "рыжий парень" был красивым – я его разглядывал достаточно бесцеремонно. Волосы завязаны в хвостик, на шее - цепочка с каким-то амулетом. Голубые джинсы. Белая майка. А еще у него в ухе была серьга – просто колечко – я даже толком не разглядел какое – просто маленькое колечко. Волосы в хвостик, худая фигура, колечко в ухе – достаточная причина для бесцеремонного разглядывания. Я еще подумал с насмешкой – "мальчик" - он казался каким-то юным.

Правда, назвать его мальчиком можно только пока он не смотрит на вас, не улыбается. Пока молчит. А он молчал.

Он поднимает глаза, смотрит в упор - я выдерживаю взгляд - это нетрудно, опыт у меня есть, ну, конечно же, меня трудно смутить взглядами, но мне неприятно – мне приходит в голову, что он оценивает меня точно также бесцеремонно, как и я его пару минут назад.

- А ты всегда так одеваешься? – спросил он и усмехнулся.
- А ты? – спросил я - так мы сразу перешли на "ты", минуя ритуалы и переступая границы.
- Я первый спросил, – сказал он.
Как детская игра, честное слово!
- Ну, что ж – успел, – говорю я.
Он кивнул, как будто одобрял мой ответ, и это меня насмешило - мы соревнуемся?

Потом мы пили кофе – просто было утро, нужно было позавтракать, я хотел есть, он явно тоже, это было обоюдное решение, каждый платил за себя – а что, как-то иначе? - но у меня было ощущение, что я пригласил в кафе какого-то юного разгильдяя, причем, имея вполне определенные намерения, и, в общем, эта роль почему-то даже была мне приятна.
Я ожидал, что он будет болтать без умолку, но ошибся – он молча ел свой завтрак, иногда посматривая по сторонам.
- Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? – спросил он через какое-то время.
- Меня зовут Брэд Кроуфорд, – сказал я.
- Это я знаю, – сказал он. – Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?
- Меня зовут Брэд Кроуфорд, – говорю я. – Что тебе еще нужно?
Он поднимает глаза, внимательно рассматривает меня, словно пытается удостовериться, серьезно ли я, действительно ли я имею в виду именно то, что только что сказал.
- Хорошо, Брэд Кроуфорд, – он снова смотрит вниз. – Меня зовут Шульдих.
- Я в курсе, – меня забавляла и интересовала эта личность.
- Называй меня только так и не иначе, – неожиданно резкий, неожиданно серьезный голос - и в глаза мне снова впивается взгляд – а лицо напряженное, а губы сжаты – и вот уже я внимательно всматриваюсь в него – что произошло? какие-то проблемы? неприятные воспоминания? - Понятно? Только так. Понятно?
Я даже не успел ответить – "понятно, да пожалуйста, как скажешь, мне нетрудно" - как он расхохотался.
- Все равно вариантов у тебя нет!

Долгое время после этого он называл меня только так - "Брэд Кроуфорд", акцентируя на этом обращении, растягивая или чеканя эти два слова, экспериментируя с долготой гласных, а потом ему - наконец-то! наконец-то!- надоело – мне же к тому моменту надоело просто смертельно! - и стал называть меня Брэд, а я, как понимаете, не стал возражать. Пошел бы он к черту.

В общем, можно сказать, что я заблуждался насчет Шульдиха - не знаю насколько правомерно здесь прошедшее время.

Работать с ним было нетрудно – если именно работать. Если именно – задание, выполнение задания – то есть стремление к общему результату. Он любит выигрывать. Ненавидит проигрывать. Проигрыши были – поэтому я знаю. Я видел. Взбешенное создание, не желающее себя контролировать - именно при мне, я как дополнительный стимул для выпуска пара - эмоции напоказ, преувеличенные, непомерно раздутые - он безобразно отпускал себя, такой грязной ругани мне еще не доводилось слышать. И как ехидно, отвратительно он срывал зло на первых встречных - без учета последствий для себя самого. Или как вариант – абсолютная депрессия, мрачное молчание. Не разговаривает. Совсем. Смотрит в никуда. Не реагирует на обращения – я перестал пытаться поговорить с ним на второй раз – я достаточно умный, чтобы понять, что чем интенсивней мои попытки, тем настойчивее молчание в ответ. И тем длительнее. Ну, и соответственно – глубже депрессия. Та, которую мне позволено наблюдать. Меня это, скорее, забавляло – столько эмоций. Абсолютно ненужных. Причем там, где, на мой взгляд, нечего было обсуждать. Там, где все не стоило и гроша. Не стоило даже притворных страданий – настолько лично для меня это было неважно.

Но ему не нужна была победа в общем смысле – а только какая -то своя собственная. Общая победа – как маскировка своей собственной. Делаешь вид, что радуешься общей победе, потихоньку наслаждаясь своей.
Так вот – работать с ним было нетрудно, трудным было другое – каждодневное общение. Каждый разговор как битва, которую ему непременно нужно было выиграть. А меня это не интересовало - какие-то бессмысленные игры. Ну, я думал (и думаю)– бессмысленные. Хотя, на самом деле, смысл всегда был – просто его знал только Шульдих. С точки зрения Шульдиха, во всем этом изматывающем эго-марафоне есть смысл – бесконечный как вселенная. Это ирония – поясняю. То есть цель у нас могла быть одинаковая, но причины для ее достижения разные, и его причины мне абсолютно неизвестны. Да и не особенно интересны. Постепенно я привык к "ритуальным танцам" – меня это раздражало, но, по крайней мере, не удивляло и на застигало врасплох.

Но, правда, мы не делили сферу влияния. Потому что сферы влияния у нас были разными. Это многое упрощало. Партнер, не претендующий на твои лавры – большая удача.

Привлекал ли меня Шульдих? Перечислю еще раз - худой, белая кожа, рыжие волосы, дурные манеры, плохие привычки, отвратительный характер - вы сможете отказаться от этого не задумываясь? Конечно, привлекал. И конечно, подобный опыт у меня был раньше. Разумеется.

Как бы сказать... я быстро понял свою привлекательность. Не ту, на которую обычно настойчиво указывают и которую навязывают стереотипы, журналы и общественное мнение - красивое лицо, широкие плечи, мужественное выражение лица, суровая небритость, распахнутая рубашка на волосатой груди - что там еще? - все эти банальные вещи – нет. Не это. Для меня это было слишком мало. И слишком заурядно. Такой образ себя даже теоретически не впечатлял. Мачо – это не про меня и не для меня. Да и действительно ли мачо так хороши? Нет – ответ очевиден. Я не хочу спорить – зачем? - но если бы спорил, я бы выиграл - уверен. Я считал себя привлекательным, это так, да, это так, всегда считал, но не это было главным - кое-что еще. Мне повезло - я легко принимал некоторые правила, в основном, наверное, потому что они не противоречили мне самому. Это касалось моей манеры одеваться и моей манеры себя вести и - моей платежеспособности - обычно все это работало на меня – в большинстве случаев работало безупречно. И не только в делах. Дела – само собой. Просто симпатичные мне мальчики велись на это с безграничной наивностью испорченных детей и с какой-то простодушной жадностью. Было забавно и даже мило видеть то, как они меня слушали и слушались, как робко, восхищенно, как бы незаметно, рассматривали мои часы, мой костюм, насколько вырастало их собственное значение в их собственных глазах только от того, что я был с ними – и я давал им возможность поиграть в эту игру, мне это ничего не стоило. Абсолютно ничего. И абсолютно ничего не стоило сменить одно кукольное личико на другое - момент разрушения всех их иллюзий был как-то особенно приятен для меня. Отчаяние в больших глазах. Телефонные звонки, на которые я никогда не отвечал. Безуспешные попытки вызвать ревность, жалость – хоть какие-то эмоции.

Конечно, конечно, они найдут еще кого-нибудь, я не сомневался - золотые часы, закрытые вечеринки и бесплатные наркотики прилагаются - но все рано больно будет. Обидно будет - очень сильно. И пройдет не сразу. Не знаю, жалел ли я их - да нет, не думаю. Не знаю, что они испытывали ко мне на самом деле - но я им нравился – безусловно, я видел как восхищение перерастает в привязанность, в... доверие, может быть. Может быть. Как появляется страх потерять меня – страх, который всегда находит подтверждение и от которого никто не спешит избавить.
Лет пять назад мне это льстило, а потом надоело.

Конечно, я не могу сказать, что всегда было так. Что всегда было только так. И что я всегда равнодушен и неуязвим. Был один - он послал меня сразу, при первой встрече - с насмешкой и с чувством превосходства и с каким-то особым удовольствием. Меня это озадачило – глупо спорить. В первый момент. Потом - месяц спустя - я трахал его в гостиничном номере – трахал, умирая от желания и мне было сладко. Ему, черт возьми, тоже, ха. Это было долго – почти всю ночь, потом он уснул у меня в руках - уснул от изнеможения, на полуфразе – говорил что-то язвительно-восхищенное – уснул, выпачканный во всем, в чем только можно – в смазке, в сперме, липкий от пота. Я целовал его волосы, и улыбался, и мне было невыносимо хорошо от этой победы. Было приятно - побеждать. Не брать по праву сильного, а подтвердить это право. Все эти игры с притворным несогласием - меня это безумно заводило, а ломаться он мог бесконечно. Ему нравилось морочить меня - и пусть все эти уловки были ясны с самого начала, но я велся, мне это нравилось. Не было явного победителя. Игра на равных, наверное. И может быть, поэтому так приятно. Никто никого не бросил - все просто не успело закончиться... Неважно. Приятное воспоминание.

Некоторыми я увлекался – иной раз сильно. Одного мальчика из хорошей семьи я помню до сих пор – о, да, конечно, ничего особенного, старая история, избитый сюжет – маленький хорошенький мальчик. Маленький хорошенький мальчик и взрослый – с его точки зрения – уверенный в себе мужчина. Я был в их семье по делам. Ему было лет семнадцать – максимум. Я думаю, меньше, но предпочитаю верить, что ему было семнадцать. Молчаливые встречи в коридорах. Короткие разговоры - в основном приветствия и прощания – вежливые, отстраненные. И плохо скрываемые подростковые желания - я могу это заметить, а он не может этого знать. Желание коснуться меня, хотя бы коснуться – во время этих "добрый день"-"до свидания" - и как он себя сдерживал. Упорство, с каким он попадался мне на глаза, просто восхищало. Мне доставляло удовольствие немножко его помучить. Вежливо что-нибудь спрашивать – что-нибудь незначащее - и наблюдать почти не замаскированную панику и румянец - сколько сил ему стоило ответить, а не броситься мне на шею? Приятно думать, что кто-то не спит из-за тебя. Что он придумывал в своей постели? Одинокими вечерами? А какие еще вечера у скромного подростка из хорошей семьи? Мечтал обо мне? Назовем это – мечтал. Меня это возбуждало - я мечтал о нем в ответ. Нет, я только мечтал – в прямом смысле слова. Мальчики из хороших семей имеют так много запретов, которые им хочется нарушить. И всегда найдется тот, кто хочет – вполне бескорыстно – я снова иронизирую - помочь им в этом.

Но я оттягивал удовольствие – мне нравилось это неопределенное состояние, дразнил его - совсем незаметно - догадаться невозможно. Он по неопытности не мог это уловить и только сильнее заводился. Бедняжка. Дрожащие руки – это заметно. Про румянец я уже говорил. Что еще? – тяжелое дыхание. Мутный взгляд. Сбивающийся голос.

Это было в его комнате – первый раз. Было бы скотством с моей стороны приглашать такого невинного мальчика в гостиницу – как я обычно делаю. Гостиницы ни к чему не обязывают – пригласить к себе – самому позволить нарушить свое личное пространство. Здесь я нарушал чужое. Это было в его комнате - по классической схеме - никого не было дома - он случайно (?) обмолвился, а я воспользовался. Он пытался просто разговаривать со мной - сначала, он все-таки не мог подумать, не мог представить, что это все-таки произойдет, а я просто притянул его к себе – потом пальцами за подбородок, а язык глубже в рот - он всхлипнул и выгнулся. Удивляюсь, как он смог сдержаться и все не кончилось в ту же секунду. Я обнял его, он прижался ко мне – отличительная черта таких мальчиков – доверчивость, ну конечно – ведь в его мечтах я уже стал ему близким человеком, он уже давно рассказал мне все - и весь дрожал. Страх и возбуждение, да. Сначала сильнее первое, потом – второе. А черт, даже вспоминать об этом... приятно, хм. Мне нравилось его ласкать, я прекрасно знаю, как заводят первые ласки – даже если они неопытные, а я был опытным - его глаза почти закатывались, частое дыхание – и мне нравилось ощущать себя главным. Я усадил его на колени, расстегивал ему рубашку - медленно, нарочно медленно, пуговица за пуговицей, целуя в шею, в ключицу, за ухом – такое чувствительно место у тех, кто делает это в первый раз – и вот рубашка расстегнута – белое худенькое тельце, торчащие соски – я трогаю эти соски подушечками пальцев и пристально смотрю ему в глаза – я знаю, что мой взгляд он расценивает как... любовь, может быть...как что он еще может это расценивать? И как каждый раз он вздрагивал от моих прикосновений - такое выражение - удар током - самое оно.

Потом он лежал в постели – совершенно раздетый. Когда я целовал его – и он уже отвечал, абсолютно неумело, но так страстно. Я облизывал ему соски - это было немного слишком для него, но он не сопротивлялся, я проводил языком вниз, до пупка, вокруг пупка, но не дальше - не пугая намеками на что-то более непристойное – в его понятии, разумеется.

А еще - его стыд, когда он все-таки не сдержался. Но я все для этого сделал.

Я был нежным с ним, очень нежным, я не ждал этого от самого себя - ему было больно, он кусал себя за руку, чуть выше запястья - я отвел его руку - красноватые следы от зубов на белой коже – и как будто предложил ему свою, и тут он сделал что, что я не мог ждать – это потрясло меня – до глубины души, да, наверное так - он не укусил ее - поцеловал.
Тут уже я должен был сделать все возможное, чтобы сдержаться.
Слезы были - но он не рыдал, не всхлипывал - просто мокрые дорожки по щекам, я прижимал его к себе, целовал, шептал что-то ему в волосы, даже смешил, болтал какую-то ерунду, и он улыбался.
Время с ним было чем-то особенным. Хоть и очень недолгим.
И тут опять все закончилось, не успев начаться.

Но эти двое были скорее исключением. Вернее, так - эти двое - были исключением. Хотя, дело в не в этом. Сейчас дело не в этом. Рассказываю между делом. Просто, как вы понимаете - опыт у меня был.

И поэтому неудивительно, что я смотрел на Шульдиха и с этой точки зрения. И не раз и не два. И проигрывал варианты - как это сделать и как это может быть? И представлял его раздетым – в своей постели. Но эта сволочь могла отбить любую похоть. Легко и просто. Примеров – бесконечное множество.

Однажды я наблюдал за ним - он что-то печатал. Сидел перед компьютером - то ссутулившись, то откинувшись в кресле - он явно не особенно торопился доделать то, чем занимался. Обычно он не завязывал волосы в хвостик, но иногда делал это – сегодня как раз тот случай – таким же я увидел его первый раз – и я видел его шею, свободную от волос, как-то неприлично открытую – одна из его безвкусных цепочек скользит по ней от каждого движения – завораживающее зрелище. Пара минут наблюдения. Неотрывного. Невольного. Потом Шульдих потер шею и обернулся ко мне – отводить глаза не в моих правилах - я уже говорил. Мы смотрели друг на друга – я помню его какие-то прозрачные глаза. Он не улыбался. Рыжая прядка нависала на глаза, он отвел ее рукой – заправил за ухо, чуть чуть дольше задержав руку чем нужно, провоцируя, демонстрируя мне – что? – свой удачный ракурс? - стоить ли говорить, что я глаз не мог отвести? Он все так же смотрел на меня чуть наклонив голову. Потом он полуоткрыл рот...

А потом, черт, он открыл рот и сказал:
- Поцелуемся, Брэд? – и расхохотался – насмешливо, утрированно громко. Это была издевка. Скотина.
Я дернулся, с раздражением выпадая из некоей магии молчаливого созерцания. Мне было неприятно, что он поймал меня и немного жалко утраченного зрелища. Ну что ж, теперь его лицо без змеиной улыбочки служило мне предостережением.

В общем, меня раздражало, когда он улыбался, но когда не улыбался - было еще хуже.

Что касается личной жизни Шульдиха - я не знаю с кем он встречался – с кем-то встречался, это абсолютно ясно. Нет, можно же догадаться - "Брэд, я ухожу" - поздно вечером, "Привет, Брэд" - рано утром, сталкиваясь со мной в дверях. Он всегда это говорил, если я попадался ему на глаза, а если нет - просто уходил и все. Специально не сообщал. Его волосы могли пахнуть сигаретным дымом, чужим парфюмом. От него могло пахнуть алкоголем. Меня почему-то это раздражало - его исчезновения и эти чужие запахи, и мои мысли на этот счет - как и многое другое, кстати. Но не в моих правилах вмешиваться не в свое дело.
Нет, мне было интересно. Просто вряд ли я получил бы ответ на свой вопрос – как бы я его не сформулировал.

У него куча дурных привычек, но они не хуже, чем мои.

Время, проведенное с Шульдихом научило меня с ним взаимодействовать – иногда – но не всегда. Правил общения с Шульдихом не существует. Он мог слушать - внимательно. Но мог и не слушать, перебивать, говорить, что это полная ерунда и только идиот может это предложить - и это меня раздражало – особенно сначала, потому что я пытался объяснить ему, что он не прав, пока не понял, что он просто ждет и радуется, как я его начну разубеждать, что его развлекают мои логические доводы и строго выстроенные доказательства и... я вышел из себя – однажды мы сильно повздорили, очень сильно - причем, я вышел из себя совершенно искренне – почти абсолютная потеря самоконтроля, насчет него не уверен - возможно, он получал удовольствие от всего этого – я кричал, я оскорблял его, и в итоге, ушел, хлопнув дверью. Ужасно.

Он пришел в мою комнату. Сам. Зашел, сел напротив меня, закинул ногу на ногу.
- Впервые вижу, чтобы ты орал, – сказал он
- Практически я тоже. Впервые вижу себя в таком состоянии, - я не смотрел на него - чтобы не выйти из себя второй раз – от одного его вида.
- Не пытайся все контролировать, Брэд, – Это звучит как добрый совет - он будет давать мне советы?

Шульдих передвигает кресло в поле моего видения – он же заметил, что я его избегаю – значит, нужно усилить воздействие.
- Скажи это себе, - я огрызаюсь.
Он кивнул.
- В общем, ты прав. Тогда сузим рамки – не пытайся контролировать меня, Брэд.
И улыбнулся. Это был день под грифом "первый раз" - первый раз его улыбка не была насмешливой, ядовитой – такой, как я привык.
- Может, выпьем? - он поднимается и подходит ко мне. - У нас есть нормальная выпивка?
Я хмыкаю.
- Ну, давай. Есть.

Мы пили в тот вечер коньяк - много - и разговаривали – нормально, спокойно. Потом Шульдих сварил кофе - только себе, выпил, оставил грязную чашку на столе в моей комнате.

Может быть, это был кризис, после которого наступает выздоровление?

@темы: шульдих, рассказ, личные границы дозволенного, едзи кудо, брэд кроуфорд, белый крест, weiss kreuz

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Нечто прекрасное

главная