Личные границы дозволенного
Автор: monpansie
Фэндом: Weiss Kreuz
Участники: Шульдих, Еджи Кудо, Брэд Кроуфорд
NC-17
WIP

Пост из нескольких частей. Тэг - "личные границы дозволенного"
Начало 1, 2, 3

15

Люди уходят, приходят, Шульдих пьет вторую чашку кофе.
- Как вы можете это пить? – Почему-то не выдерживаю я. - Отвратительное пойло.
- М? - Он поднимает глаза. - Мы? - непонимающий взгляд. - А! ты про Брэда, - мне неприятно режет слух это имя . Он смеется. - Ну да. А хочешь, я тебе расскажу, какой он? Хочешь, я расскажу тебе про Брэда?
- Не особенно.
- Да брось! - Он касается губ салфеткой. - Давай! Тебе же наверняка интересно? - И вот он опять не нуждается в ответе - он решил рассказать и расскажет. - Знаешь, какая у Кроуфорда отличительная черта? - нет, не то, что ты подумал, хахаха, - А я даже ничего не успел подумать. - Он никогда не говорит правду - он не лжет, как я... ну, или как ты - он просто ее не говорит - все! раз не сказал – значит, этого нет. Раз не видит, значит, этого нет. Не знаю, может быть, это позволяет ему обманывать самого себя - когда ты лжешь себе, как бы виртуозно ты это не делал, ты всегда знаешь, что ты врешь, и это тебя терзает - неприятно заниматься самообманом. Брэд не так, – он снова называет его по имени, - он себя не обманывает, просто не говорит себе правду. Честно, Еджи, я столько про него знаю - у меня было время на наблюдения, поверь, и я его зря не тратил. Правда, ты знаешь то, чего не знаю я - ты ведь с ним спал, - Я вздрагиваю - скотская манера называть все своими именами! слава Богу, он не сказал – "трахался". - Я не знаю, какой он в постели, но зато... А, кстати, можешь рассказать, какой он в постели - мне всегда хотелось узнать... чисто теоретически, - почему-то быстро поправляется он - как будто оправдывается.
- Я не хочу. - Я смотрю в окно. - Не хочу рассказывать.
- Только не говори, что ты был влюблен в него, Еджи, - говорит Шульдих насмешливо и как-то раздраженно.

***

- Тебя никогда не занимал вопрос про пресловутые пятна на солнце? - неожиданно спрашивает он.
- Нет, – говорю я. – Астрономия мне как-то не давалась. - Я прошу принести мне пачку сигарет.
- Я не об этом, – он отмахивается.
Все понятно – он просто продолжает вслух свои мысли.
- Все с упорством достойным лучшего ищут на несчастном светиле подтверждение несовершенства. А кого интересуют пятна на грязной стене? Никого. Все с тем же непонятным упорством примутся искать там чистое и светлое. Даже несколько удивляет. Такое упорство.
- Говоришь о наболевшем? – я хмыкаю и беру сигарету
- Ну, типа того, – он усмехается.
- Ты знаешь, Шульдих, - Щелчок зажигалки, огонек колеблется у меня перед глазами. - Иногда мне кажется, что я как раз та самая грязная стена. Причем, меня уже даже не волнует, найдут ли у меня что-нибудь светлое.
- Ну, может быть, - он пожимает плечами. – Тебе, видимо, принципиально, чтобы у тебя нашли именно плохое, и когда находят хорошее, ты злишься. Взгляд с другой стороны - не ты же ищешь светлое, а у тебя ищут. А ищут, кстати? И что? Боишься разочаровать кого-то неправильными обещаниями?
- Только если самого себя. А ты не иначе злишься, когда у тебя находят темное, а? - мне не нравится эта марка сигарет, но нужной у них не было. - Шульдих, ты считаешь себя... как это... положительным персонажем? Так, что ли?
- А ты считаешь иначе? – Поднятые брови – черт, он шутит или нет? – Отбрось стереотипы, Еджи! Кто и когда тебе сказал, что я плохой? – Он смеется. - Может быть, слова этого человека не стоят внимания?
- Я так считаю, – хотя я уже в этом не уверен.– Хотя действительно, возможно, мои слова и не стоят внимания. Почему тебя, вообще, это все интересует?
- Не знаю. – Он вдруг осекается. Замолкает. Отворачивается.

Теперь он смотрит в сторону. И мне немного неудобно – простая фраза имела для него какое-то неприятное значение. Но я не знаю – какое, и поэтому не знаю, как поправить ситуацию. Хоть и хочу.
Тушу сигарету. Давлю. Еще. Ломаю.

- Не упорствуй в том, что ты плохой. - Шульдих снова смотрит мне в глаза. - Иногда это забавно смотрится, – Он снова улыбается.
- Ну, если ты в меня веришь, - В общем, я рад, что он снова разговаривает.
- Нет, – говорит он, – но мне бы хотелось. Понимаешь?
Ему бы хотелось – как вам это нравится?
- Понимаю, - говорю я.

Я действительно - понимаю.

***

- Я хочу уйти, Шульдих, я хочу уйти куда-нибудь с тобой. Пойдем отсюда. Я хочу быть с тобой - я не знаю, чего я хочу. Пойдем отсюда. Пойдем! Пожалуйста!

Мы бросаем деньги на стол - каждый за себя - и быстро выходим из кафе, выбегаем, я хватаю его за руку, и мы бежим под дождем, и я сжимаю его пальцы, дождь очень сильный, и мы забегаем под какую-то арку, и я прижимаю его к себе, он засовывает мне руки под майку, и мы целуемся, целуемся как сумасшедшие - отрываясь на секунду и снова, и снова, и я убираю мокрые пряди с его лба и снимаю какую-то тоненькую резинку с его волос, и я утыкаюсь лицом в его волосы, и я так счастлив, что снова могу уткнуться лицом в эти рыжие, снова пропахшие дымом чужих сигарет волосы, что, если бы я мог плакать, я бы, наверное заплакал - неизвестно от чего.

Но я не могу плакать. Не могу - и не надо.


15

И нам просто нужно было побыть вместе.
И – это не то, что вы подумали.

И еще – гостиница, в которую мы прибежали - держась за руки, абсолютно мокрые. И еще - немыслимые имена, которые Шульдих диктует – хотя его, конечно же, никто не спрашивает – кому сдались наши имена в таком месте? - мы даже не видим человека, который берет у нас деньги - но временно это наши имена - он издевается? вот эти страшные нагромождения звуков – наши имена?! Он диктует их в никуда потрясающе серьезно, притворяясь ничего не понимающим иностранцем - повторяя непонятные моменты – правда, второй раз они звучат как-то иначе, чем первый. Он спрашивает меня – с пугающим акцентом, хочу ли я комнату с зеркалами на потолке, я говорю – ну, конечно же, причем невольно тоже с каким-то акцентом, но Шульдих тут же передумывает и просит непременно без зеркал, я начинаю спорить – ну как же, я хочу все видеть, абсолютно все, но Шульдих начинает страдать, что он стесняется, ужасно стесняется, просто ужасно, что это первый раз, и эти ужасные восточные нравы, и может быть потом, а сегодня – нет, он не готов, и мы хохочем и все-таки берем что-то вполне благопристойное без зеркал и прилагающихся наручников, я высказываю горькое сожаление по этому поводу – все с тем же дурацким акцентом, а Шульдих возмущенно называет меня извращенцем.


В номере он сразу бежит в ванную, хватает два полотенца, одно бросает мне.
- Вытри волосы – у тебя жалкий вид, – он смеется.
- Ты думаешь, ты лучше выглядишь? - я нарочно оценивающе осматриваю его.
- Даже не сомневаюсь! - Рыжие волосы кажутся темнее, когда они мокрые – он действительно очень симпатичный сейчас – с этими ржавыми мокрыми сосульками волос, в абсолютно мокрой майке – ну, есть такие картинки - намокшая майка, торчащие соски – вот как раз оно – так он выглядит. - У тебя пропал твой акцент? Хахаха. С чего ты решил мне подражать?
- Это был спонтанный творческий акт, – объясняю я.
- Отвратительно, – он промокает волосы. – Попасть под такой дождь - это отвратительно, - он отбрасывает полотенце. - Я пошел в душ. Я первый. Я замерз. Я продрог. Ты вполне можешь потерпеть пятнадцать минут, – говорит он, стягивает свои мокрые тряпки, бросает их в кучу. – Снимать мокрые джинсы – это мучение, - он вихляется, пытаясь стянуть намокший деним с бедер.
Я смотрю, как он раздевается, можно сказать – невольно, не могу не смотреть, ну, я хочу увидеть его голым – совсем голым.
- Не смотри. Это неприлично, - говорит он утрированно серьезно. - Давай, давай, отворачивайся.
- Хорошо, – говорю я и поворачиваюсь спиной и задираю голову к потолку – все-таки очень жаль, что нет зеркал.

Он подходит сзади, обнимает меня, задирает мою прилипшую мокрую майку и прижимается ко мне голым телом.
Мы стоим так несколько секунд – пять-семь-десять – потом он легонько целует меня между лопаток и уходит в ванную.

Я не оборачиваюсь – чтобы увидеть его голым. Как бы сильно мне не хотелось.

Мне нравится играть в эти игры.

***

- Я думал, что ты не такой скромный, Шульдих, - говорю я.

Мы валяемся на кровати, застеленной чем-то устрашающе красным или бордовым – я точно не помню, но цвет яркий, насыщенный и немыслимо дешевый. Оба - в безликих гостиничных халатах. Честно сказать, кровать могла бы быть и побольше. И не такой жесткой.
- Ты разочарован? Я скромный? Нет, это лестно. Наверное. А что ты про меня думал? Ну, скажи, - он что, бесконечно может слушать о себе?
- Что я думал? – я размышляю.
- Только честно! - Его голова у меня на животе, и он беспрестанно ерзает - он нисколько не беспокоится, удобно мне или нет - я немного ворочаюсь, чтобы он не давил мне на мочевой пузырь с выпитым - в кофейне! - пивом – но я не хочу вставать, потому что мне хорошо от того, что мы так лежим, и я не хочу нарушать... ну... чего-то там момента.
- Что думал? - Я запускаю пальцы в его волосы, сжимаю в кулак – они мокрые – теперь уже после душа. Кстати, он плескался там не пятнадцать минут, как обещал, а полчаса, как минимум – я действительно замерз, пока его ждал – впрочем, он явно этого добивался – жаловаться не на что. - Я думал, что ты самое отвратительное на свете создание. Хуже не бывает. От одного твоего присутствия меня тошнило и мутило.
- Ого, - говорит Шульдих, - Вот это признание! Действительно честно. Ты честный парень, Еджи, – он смеется.
- Ну, не знаю, - мне уже хочется высказаться. - Что ты все время готовишь какую-нибудь мерзость - вот что думал. Что ты такой зазнавшийся самовлюбленный тип. Отвратительный умник, - Я совершенно забываю сказать, что больше всего меня злило его присутствие рядом с Брэдом и уверенность в том, что они любовники. – Что неплохо было бы тебя кое в чем разуверить, – меня несет. – Сбить с тебя спесь.
- А сейчас ты так не думаешь? Ой-ой. Я польщен. Могу поменять исходные значения на противоположные, а? Ты такой доверчивый? Или такой глупый?
- А сейчас не думаю, - я наматываю его волосы на палец. - Не потому, что я такой доверчивый. И даже - если глупый. А потому что мне все равно. Даже если ты мерзавец, а потом я буду валяться в грязи, и ты будешь первым, кто меня пнет - мне все равно. Потому что я все равно хочу быть с тобой сейчас в этом гостиничном номере.

***

Потом мы заказываем бутылку вина. Я заказываю. Это выглядит так - я тычу пальцем в самое дорогое из предложенного. Мне смешно - как будто я хочу произвести впечатление на школьницу, которая мне нравится, и которую я собрался соблазнить при случае - и все равно приятно.

***

- Такие отели – ужасная гадость, – говорит Шульдих. – Мне везде мерещатся чужие волосатые ляжки, и как будто все время воняет потом, - Он слез с моего живота и сейчас просто лежит на кровати, раскинув руки.
- Повышенная чувствительность, – говорю я. – Но, в общем, ты прав, я тоже всегда об этом думаю. Почему-то. Но будь спокоен – здесь хорошо убирают.
- Ты знаток таких отелей, Еджи.
- Завсегдатай, Шульдих.

***

А еще я рассказывал какую-то ерунду из своей прошлой жизни – ту, которую сам давно забыл, а тут вдруг вспомнил и почему-то решил немедленно рассказать - Шульдиху!! Да я не помню, чтобы вообще рассказывал эту галиматью хоть кому-нибудь, а тут мне просто приспичило высказаться.

- Это было обычным делом в нашей школе, - поясняю я.
- А что, школа была плохая? Бесплатная? Или просто дешевая? М?
- А у тебя, конечно же, была крутая для всяких там выдающихся засранцев с необыкновенными способностями? - Меня все-таки задевают его слова.
- Конечно же, - он усмехается. - Ты сомневался?
- Нет, ни секунды. Как бы я мог! Сомневаться. А в таких школах старшеклассники такие же озабоченные, как и в обычных, а? Или поглощены ну, не знаю... получением новых знаний, - я формулирую мысль официально, да. - С утра до поздней ночи. И даже не мастурбируют – некогда, - я хохочу. - А?
- Я мастурбировал, - говорит Шульдих. - Если что.
- Или, например, - развиваю я тему, - думают ли они,... про минет? - словечко само срывается с губ - не знаю почему – но, в общем-то, логично - все старшеклассники об этом думают - тема номер один в слюнявых озабоченных разговорах в школьных туалетах.
- А ты думал про минет? - Шульдиху явно нравится разговор.
- Случалось. Много раз.
- Думать или...?
- В основном, конечно, думать, - говорю я
- А не в основном? Случалось? В старших классах?
- Хахаха. Не скажу.
- Выпьем за нашего общего любовника, Еджи, - он тянется к бутылке. - Правда, я с ним не спал. Но безумно люблю, - он смеется. - Так что, считается. Давай свой бокал.
- А я больше не хочу. С ним спать. И за него пить, – Все мгновенно начинает меня раздражать.
- Хм? Не нравится мой тост? Тогда твой вариант, – Плевать он хотел на мое раздражение.
- За тебя, - говорю я. - Потому что я хочу за тебя выпить.
Он хмыкает.
- Наверное, ты врешь, - говорит он. - Я, конечно, могу прочитать твои мысли и попытаться узнать правду, - он усмехается, – но это не гарантия, что я ее все-таки узнаю - в мыслях мы тоже лжем. Просто не другим, а самим себе.
- Это да, - говорю я. - Себе врать я мастер.

***

- А теперь – чтобы понять весь букет этого замечательного, очень дорогого вина, – Он внимательно разглядывает этикетку.
- Пожалуйста, заткнись, – прошу я.
- Перестань, Еджи, – он придвигается ко мне. – Не будь таким серьезным – тебе не идет. Вино отличное, - он отпивает прямо из бутылки, но не проглатывает и смотрит на меня – я понимаю, что он задумал – вино рот в рот, ну-ну – всем известная – так называемая – ужасно называемая - эротическая игра. Я не против, совсем нет - беру его за плечи – приближаю свои губы к его губам и уже готовлюсь попробовать эту кислятину из его рта, как он приоткрывает свои губы на полсекунды раньше, и все вино выплескивается мне на грудь. И на белый халат.

Теперь он не такой безликий.
Черт.
Вино противными струйками ползет у меня по груди.

Я сильнее сжимаю плечи Шульдиха. Он смотрит мне прямо в глаза – зрачки то расширяются, то сужаются – некоторые так умеют.
- Ты просто скотина, – шепчу я ему в лицо.
И опрокидываю его на спину.

Я начинаю его целовать – в ключицы, в грудь, в шею, в подбородок, в краешек губ - куда попало, он отвечает – тоже беспорядочно, и там, где касаются его губы, эти места как будто зажигаются...словно огнем прижгли. Вы пробовали проводить пальцем через огонь спички, зажигалки? – кожа как будто хочет загореться, но – не успевает.
- В губы, – шепчу я, – Дай мне свои губы. - Нахожу его губы, целую, он отвечает. Теперь от него пахнет вином – вообще, вино я тоже не люблю - но дело не в вине, правда?

Правда. Правда. Ложь. Правда. Чепуха. Не имеет значения. Имеет значение.

На полувздохе, на полустоне мы обнимаемся, сплетается руками и ногами, и я целую его в губы, только в губы, раздвигаю его губы языком - его язык, мой язык – иногда он захватывает мою нижнюю губу зубами, я сосу его язык – он выгибается. Я вжимаю его в кровать своим телом.
Мне просто плохо, как я хочу его
Такое ощущение, что я с ума схожу.

Я развязываю пояс его халата, но не снимаю. Мы по-прежнему лежим, обнявшись, и целуемся.

Вам никогда не хотелось не брать то, что лежит так близко и кажется таким доступным - только потому, что вам не хочется нарушать неравновесие, не приводить все к единому знаменателю? У меня голова кружится, как я хочу Шульдиха - он подо мной – изгибается, извивается, подставляется и отстраняется одновременно – я знаю, что я хочу, что, наверное, могу - и я же точно знаю, что мы будем изводить друг друга ласками, поцелуями, словами – чем угодно - и ничего не будет.

- Как у тебя это было в первый раз? - Шепчет он мне в шею.
- Не помню, - шепчу я - я вру. - А у тебя?
- Забыл, - врет он. - Как ты думаешь, мы переспим?
- Не знаю, не знаю - говорю я и целую его за ухом - Я хочу тебя, Шульдих, хочу так, что в глазах темно - просто дело ведь не в этом.
- Не в этом. Хммм, - мне щекотно от его выдоха. - Странно, что ты это понимаешь. Забавно даже.

Мне наплевать, что он в это вкладывает.

***

Я снова ухожу в ванную, включаю воду максимально сильно. Оооо, как знакомо. Какое привычное звуковое сопровождение – вернемся в старшие классы? – ведь так долго говорили об этом. Сколько тебе лет, Еджи? Речь ведь шла про мастурбацию?

Вопрос не в том, чтобы кончить с чьим то именем на губах – это не показатель любви, страсти и не показатель вообще чего-нибудь. Нет, ну, идиотизма – может быть. Хотя, можно. Выдохнуть имя и что-нибудь простонать. Потом просто неудобно будет – перед собой. Еще глаза закатить. Хотя глаза сами закатятся. Не считается, ладно.

Вопрос не в этом – он банальней – он в том, чтобы кончить. Зачем излишнее внимание к мелочам – важен сам процесс. Самое главное не это, не эта фигня – стоны - а то, кто вызвал у тебя это состояние? Кого ты хочешь так, что кажется виски взорвутся от того, как пульсирует кровь. Что в глазах темно – это не преувеличение. Что стоИт так – а здесь любое пошлое сравнение. И еще - почему ты сейчас делаешь поступательные движения рукой вместо того, чтобы заниматься сексом с Шульдихом?
Мастурбируешь как подросток, насмотревшийся порножурналов. Вместо того, чтобы заниматься сексом с Шульдихом, или хотя бы попытаться заняться сексом с Шульдихом? Почему?

Начну объяснять - будет глупо. Надо объяснять? Я не хочу его сейчас трогать. Я слишком дорожу им. Ну, может быть - так. Или как-то еще. Не в том дело, что секс что-то испортит. Ничего не испортит. Секс ничего не может испортить. Не в этом дело.
Просто не буду. Ни объяснять, ни трогать.
Пока не буду.
Лучше кончу под включенную воду – сцепив зубы, закатив глаза, с его именем, с громкими стонами – с чем там еще придумывают? - и сполосну руку. Вот и все.

Я не знаю, может быть, он тоже мастурбирует в соседней комнате.

16

Когда вы возвращаетесь в обычное существование — из какого-то другого, неважно какого — из которого вас насильно вырывают или из которого вы сами трусливо убегаете - то сначала вы клянетесь, что все поменяете, все сразу, окончательно, начнете заново – ооо, обязательно - что ничего не будет как прежде, никогда, теперь вы это точно поняли! - а потом боязливо меняете что-то незначительное, смотрите на произведенный эффект, прекрасно понимаете, какая это ерунда, прекрасно осознаете, что это совсем не то - мелочь, мелочность и просто глупость - но тут же торопливо убеждаете себя, что это первый шаг, а уж потом... а уж потом постепенно втягиваетесь, привыкаете, впрягаетесь – знакомый ритм, да. Жизни. Существования. Да-да-да - и все идет, как идет. Все идет, как шло.

Даже если страшно бесит. Даже если опостылело до рвоты. До злобы. До бессилия.

Просто - часто хочешь вернуться, даже если страшно бесит то, к чему возвращаешься.

Такое вот странное противоречие.

Привычки. Конечно, они. Инертное тело. Человек – инертное тело. Состояние покоя всегда предпочтительней, даже если ты твердишь об обратном и принимаешь красивые позы. Или вернее так – да, так правильнее - взаимодействие инерции и желания сорваться - с показным предпочтением второго и тайным - первого. Страхи. Страхи, страхи. О них – неподробно. Да зачем? Все их знают — если решатся признаться самому себе в их наличии.

И самое известное – то самое - "это все временно". Потом я сяду, обдумаю и пойму: что мне на самом деле надо. И тогда уже поверну колесо жизни твердой рукой. По часовой стрелке. Или против часовой.

На самом деле это колесо кручу не я. Не знаю, кто. Не я.

Так вот - я хотел вернуться. Я хотел, чтобы все было как раньше. Привычные утро, день, вечер, ночь. Все. Как. Всегда. Все сами по себе. Пространство, в котором все знакомо, никаких оттенков — все яркое и плоское, как рисунок гуашью. Привычный мир, мирок и то, что в нем происходит. Шульдих в состоянии неизвестного и заранее неприятного. Я еще помню — как это. Это было знакомо, с этим я мог взаимодействовать. Схемы восприятия — подробные, отработанные. Тебе легче взаимодействовать с плохим представлением о человеке, чем увидеть, что он гораздо сложнее и признать, что… что-нибудь отличное от твоего обычного восприятия. Это нарушает мир и сбивает ориентиры. Потому что это может указать на то, что сам ты недостаточно хорош. А так… А так – все нормально. Ты – хорош.

Ты – идеал.

Ты – центр вселенной.

Убеждай себя в этом.


Брэда я бы просто хотел вычеркнуть. Странно, странно – все-таки у меня появилось желание вычеркнуть Брэда. Это еще называют – трусливое желание – забыть то, что было в твоей собственной жизни. Нет, правда, во всех фильмах, например, это идет за трусость — я потом вспомню названия, сейчас в голову не приходят. А иногда это не трусость. Иногда это... хотя, может быть, это просто другое название для трусости. Не будем об этом. До этого у меня было желание... начнем с того, что до этого у меня была обида. Все-таки была. Ааа, это такая страшная тайна – разве кто-то мог догадаться? Ну да, ну да. Обида, желание выяснить все до конца – ооо, звучит по-детски - встретиться еще раз, выяснить все до конца. Конечно, я не буду встречаться, конечно, я гордый, хахаха – но я говорю, что есть. То, чего мне хотелось. Варианты, которые я прокручивал в своей голове — и неоднократно. Желание поставить те самые точки над теми самыми i, и уйти не униженным, с ощущением, что на тебя наступили, что тебя растоптали или вытерли об тебя ноги — на выбор. Не с собственным драгоценным "я", которому подбили глаз или разбили рожу — я сейчас поэтично выражаюсь, да, а попытаться разбить чужую рожу – снова поэтично — то, чего не сделал сразу – не сообразил, не смог, не понял, глупо надеялся, в конце концов. Вернуться на десять шагов и повести себя как король. Хахаха. О, я долго об этом думал. Очень мучился. А потом – вдруг стало все равно. Могу сказать — когда. И почему. Из-за Шульдиха? Наверное, да. Я говорю "наверное", хотя знаю, что тут оно ни к чему, это условие, но вот почему-то не могу сказать прямо – да, из-за него. Из-за него.
Из-за него.

Я наступаю себе на горло и придушенно говорю чистую правду.
Из-за него.

И, тем не менее – желание вернуться в обычное течение. Пусть с вычеркнутым Брэдом. К тому же - так даже лучше – с вычеркнутым Брэдом. Почему?
Потому — такие гнилые мысли - когда хочешь верить, или — открыться, вот так еще называют. Дурацкая потребность быть понятым. Дурацкая, дурацкая. Ааа, или вот еще - не знаю, что это- ощутить свою ценность? Нужность? Нет, не так, не так. Другое. Слишком много всего. Ну, я же не скажу, эээ, любовь? Не скажу. Струшу.

Потребность в другом, невероятно сильная, как наваждение, и ты весь голый, ну, в смысле – открытый, и ты отчаянно боишься, что в тебя сейчас так легко плюнуть – типа, плюнуть в душу - ты уязвим до предела, до самой крайней крайности. Больше, наверное, невозможно. Когда ты как в тумане, когда в чем-то видишь — очень хочешь видеть - больше, чем там есть — а может быть, все это есть, может быть, но никаких, никаких доказательств. Отчаянные мысли - ну, вот это точно мне, это именно мне, это мое, мое, иначе и быть не может, не могу же я ошибаться! - да-да, и так приятно в это верить, какие уж ошибки, да ни за что - только потом резко мысль – предательская, гнилая, разъедающая - да нет же, мне показалось, это просто так. Открой глаза пошире. Ну? Видишь? Ты попался еще раз, на те же крючки, что и раньше, не будь тупицей, не будь доверчивым безмозглым идиотом, ты уже это проходил, ну, а чувства, ощущения... ты сможешь осознанно верить в этот бред? - ну, ты ли это? Ну, подумай! О чем ты говоришь - доказательства! - ты истолковал так, потому что хотел – так истолковать - а на самом деле ничего такого нет, просто игры. С тобой играют, ты играешь — неужели ты ничему не научился? За все-то разы?
И самое ужасное, знаете что? – что нельзя опровергнуть эту убивающую мысль. И я трушу и отхожу, потому что каждый раз боюсь показаться смешным и потом быть все смешнее и смешнее — неизвестно для кого, но усмехающийся образ с другой стороны все ярче и отчетливей, и лучше уж одним махом разорвать и уйти не оборачиваясь, - ну пусть больно, пусть зависимость - это только раз сдержаться, сдержаться, а потом отпустит. Поноет и отпустит.

Просто подождать.

Все отдельно сами по себе. Можно назвать это малодушием, а можно стремлением к независимости – как приятней. Как приятней самому себе. Я никак не называл. Я просто пытался вернуться. И так же сильно старался не возвращаться, говорил себе – ну еще разок. Один только разок. Еще раз.

Как зависимость – как будто я что-то получал от Шульдиха.
Как будто даже хотел ему что-то отдать.

***

Меня удивляло и даже пугало то, каким другим я становился с Еджи. Не то, чтобы я не знал эту часть себя (какую? такую, ха!) или, допустим, не принимал – знал, принимал. Я заранее выставлял себе дополнительные очки и выдавал бонусы — ну, пусть даже и мифические. Имел завышенную самооценку — вот так. В смысле — все, что делал, считал оправданным. Или оправдывал – заранее или потом. Не в этом дело. И чуждым мне это не было – совсем нет. Просто – не так часто проявлялось. Не так часто была возможность проявить. Странным было не просто знать и принимать – а быть таким. Мне самому это было странно. Мне самому это было непривычно. Люди привыкают к образу тебя – ты или весельчак, или зануда, или придурок – какие там на тебя навешают ярлыки - а потом вдруг являешь собой чудеса уныния, радости или здравого смысла – так вот, не думай, что тебе это прокатит просто так, что ты сможешь безнаказанно оставить себе сколько угодно непредсказуемости. Нет. Неет. Забудь. И еще — оставь надежду. Это ад человеческих взаимоотношений, хахаха. Разве не так? У тебя лично – не так? Хотя, в общем, ты сам виноват, когда тоже позволяешь другим быть неизменными в твоем сознании. Это ошибка, заблуждение и причина непредсказуемых (казалось бы) последствий. Человек живет свою жизнь и вовсе не соизмеряет ее с твоей – с твоей системой отсчета. Будь готов к нестыковкам в (казалось бы) идеальном плане. Конструктор из которого ничего нельзя собрать — ничего, что бы работало. Но ведь я сам не слишком привык к таким изменениям угла зрения. Потому что — слушайте, второй раз я это говорить не буду – не захочу или будет лень. Не только другие, мы сами привыкаем к образу самого себя – неважно, насколько этот образ далек или близок к истине – главное, чтобы он нам нравился... ну, или подходил по каким-то параметрам — и уже сами взаимодействуем с собой по придуманным правилам.

Ну, я самому себе не признавался, что скучал. Я находил оправдание этой тоске, этому желанию снова встретиться и поболтать, желанию ощутить странные флюиды, "химию" — куча идиотских определений! - и мне прекрасно удавалось закрыть на глаза на основную причину. Если ты знаешь больше других, если ты умнее других, лучше других — похвали себя, Шульдих! - это никак не избавляет тебя от собственных дурацких поступков - увы! Знания отдельно, поступки отдельно – если бы было иначе, я был бы счастлив. Или — удивлен — как минимум. Но знания и неуверенность очень любят друг друга. Счастливая пара. Такое ощущение, что я всегда был не уверен в Еджи. Не то, чтобы мне нужна была эта уверенность, но неуверенность как-то ослабляла меня. Мучила. Какой уверенности я искал? О, вот еще один вопрос, на который я себе не отвечал. Который я умело обходил.

Итак - конечно же, я знал о себе, что...(что? то – ха!), но меня удивляло, что это проявлялось с человеком, которого я не считал ни умным, ни красивым, ни каким-то еще. Раньше не считал - сейчас этот человек уже кажется мне другим. И я сам казался себе другим и он казался мне другим. О Господи! Что я говорю? И я сам, и он вдруг стали другими. Стали другими, ха? Неизвестно - так было всегда или вылезло наружу в результате взаимодействий и можно долго рассуждать – взаимодействие всего лишь вытягивает скрытое на поверхность или все-таки оно изменяет существующее - или, или, или – но мне неважно - мне важен результат.

Так что это - это просто влияние - меня на него. Его на меня. Взаимовлияние.
Хахаха. Наверное, так.

***

И что-то заставляло нас звонить, встречаться, болтать, провоцировать, целоваться, пропадать, ждать реакции, дожидаться реакции, не дожидаться реакции, мечтать - со счастливой и глупой улыбкой, думать, придумывать, додумывать, срываться с места, выжидать удобный момент, поддаваться на провокации, являть чудеса логики, пробовать кофе, пробовать сигареты, ругать первое, ругать второе, соглашаться, уступать, противоречить, упираться, обнимать, говорить...

И прочая чепуха.

17

Мы едем. Идет дождь, сначала идет дождь, сначала даже сильный, потом реже и реже, потом прекращается, дорога мокрая, блестящая, уже поздно, уже темнеет. Мне кажется — слишком быстро темнеет. Небо как будто сгущается. Тучи. Дождь, конечно же, снова пойдет. Я открываю окно — воздух сырой. Шульдих сидит рядом, запрокинув голову, и как будто спит.
Мы оба думаем об одном и том же и оба не говорим об этом.
Это была его идея — поехать. Дождь уже тогда начинался — мелкие, частые капли.
- Куда? - спросил я, когда он сел рядом.
- Куда хочешь, — сказал он. — Разве есть разница?

Никакой — он прав.

Иногда ты оказываешься в постели с человеком, потому что... потому что. Иногда это не планируешь, это происходит спонтанно, и это очень хорошо и приятно сначала и удивительно равнодушно в конце. Нет, не вот эта фигня – презрение к себе, партнеру – я всегда думал, что это выдумки, у меня никогда так не было - да с чего бы? Вы пили за барной стойкой, ты видел, как он пьянеет, глупо смеется, и тебя это совсем не раздражает – наоборот, возбуждает, да ты и сам ведь пьешь не молочный коктейль. И то, как потом хочется дотронуться до чужой кожи — чуть влажной от пота, тут жарко, и его явное желание, чтобы ты дотронулся, потом вы обнимаетесь в темном углу, потом ты выливаешь ему вино на майку, и он смеется — ну да, ну да - а секс... ну, тут как повезет — тот же темный угол, а если гостиничный номер, то наутро ноющая от выпивки голова и никаких лишних вопросов, а просто поцелуй в щечку – Пока! – тебе хорошо и абсолютно наплевать, что будет потом. Партнер улыбается тоже, и ему тоже наплевать на тебя. Абсолютно. Все так хорошо начиналось и так предсказуемо закончилось.
А иногда - зеркальное отражение - ты точно знаешь, что секс будет — секс предсказуем, и человек тебе знаком, и он тебе нравится, и ты хочешь оказаться с ним в постели — и даже не только последние полчаса, и ты даже добивался этого, но от этого сознания — все будет - в глубине души, в самой-сааамой глубине, как червячок - как-то скучно: ты ждешь этого, и все-таки тебя с самого начала что-то точит – я думаю, это тоже страх предсказуемости, как и в первом случае – просто тут по правилам игры предлагаются утренние разговоры, обязательный кофе в постель – пролитый? Пролитый кофе в постель? – можно и так - и потом игры там, в кофейной гуще со счастливым смехом, да? Мне это не очень нравилось — из-за предсказуемости не очень нравилось. Как сценарий – не нравилось.

Я не знаю, будет или нет - но хочу, чтобы было, и не хочу загадывать. Вот так.

***

Почему-то пахнет пылью. Я знаю, что пыли нет, что номер почти стерилен, что в ванной - раздражающий ноздри запах освежителя, а у простыней – стирального порошка - что все как всегда, но мне кажется, что пахнет пылью. Темно. Почти совсем темно — с нашей стороны нет уличных фонарей — вернее, они просто достаточно далеко, и осколки света не считаются, а глаза не привыкли к темноте.

- Еще одна гостиница, — говорит он. — Как традиция, — усмешка.

Свет мы не включаем — кажется, это тоже традиция.

Дождь пошел опять — по окну застучали капли. Быстро-быстро. Я обнимаю Шульдиха, и мы долго молча целуемся. Он расстегивает мою куртку, я задираю его майку, он засовывает большие пальцы под пояс моих брюк у меня за спиной, я расстегиваю пуговицу на его джинсах.
Потом мы перестаем целоваться и стоим, упершись лбами, и это очень смешно. И я ему что-то говорю — не знаю, зачем, и почти не помню – что, но много и постоянно сбиваясь - я говорю ему даже что-то про желание увидеть настоящего Шульдиха — что я имею в виду? Что-то ведь я имел в виду?

- А ты уверен, Еджи, что ты хочешь увидеть меня настоящего? - он отстраняется и смотрит на меня не прямо, а как будто соскальзывая взглядом - меня, а не то, что ты себе придумал долгими одинокими ночами и совместил с ощущениями и ожиданиями, а? - и то, что тебе так нравится. Я думаю, что нравится, — он целует меня в щеку полуоткрытыми губами.
- Ты усложняешь. Наверное, – я пожимаю плечами.
- Не совсем твоя фраза, – Шульдих тоже пожимает плечами и улыбается. – Хотя слово "наверное" выдает твои сомнения.
- Трепло, – говорю я. – Трепло номер один
- Просто ты теряешь дар речи в моем присутствии, - он смеется. - Трепло номер два.

Мы снова обнимаемся – это какое-то естественное движение, это само собой - просто желание ощутить рядом именно этого человека, именно сейчас, максимально близко, как будто от лишнего миллиметра между вашими телами что-то теряется, а терять ты не хочешь, ни за что – нисколько - отчаянное желание как будто дополнить самого себя – и именно в этот момент вы оба… как часть друг друга. Ооо.

Вот так пафосно.

***

- Ты хочешь заняться сексом? –говорит Еджи и смотрит прямо в глаза Шульдиху – Ты хочешь заняться сексом со мной?
- Боже, как ужасно, когда об это спрашивают, – Шульдих манерно и томно вздыхает, – скажу "да", и что? Начнешь стягивать с меня майку? Расстегнешь мне брюки?

Что это – провокация? Но у меня в голове все эти действия прокручиваются последовательно – как он и сказал – очень яркий образ - я стягиваю с него майку, расстегиваю его брюки. Он тощий. Костлявый. У него волосы немного жесткие – я касаюсь их губами, сжимаю его волосы в хвостик, наматываю на пальцы, немного тяну – он вынужден запрокинуть голову, и я целую его в открытую шею. Он закусывает нижнюю губу – напряженная линия рта - когда сгораешь от страсти – непонятно, мучаешься ты или счастлив – да, это всегда так. Иногда замечаешь, что лицо словно маска, и это маска боли – а в этом момент ты на седьмом небе.

Я обнимаю его худое тело под майкой. Пара шагов – заваливаю его на кровать и целую. В губы. Он дышит чаще, я тоже. Трудно скрывать, что у меня эрекция, и я не вижу ни одной причины это скрывать.
Он переворачивается на живот.
- Поцелуй здесь, - говорит он и убирает волосы с шеи.
Вниз по позвонкам – легкие прикосновения, губам щекотно - опять поцелуи - я сильнее целую рядом с ухом – я знаю, что обычно это место очень чувствительное – его тело покрывается мелкими пупырышками.
- Нравится? - шепчу я и захватываю мочку губами.
- Вот еще один вопрос, который никогда нельзя задавать, – он морщится или кривит рот – я не вижу, но знаю, что это так.
- Слишком много ограничений, Шульдих, – шепчу ему в самое ухо. – Слишком много – не находишь?
Переворачивается, смотрит на меня.
- Никаких ограничений, – говорит он. – Никаких. Понятно?

Сцепляемся руками, ногами, целуемся, как последний раз в жизни – у него привычка, да, слегка кусать губы партнера – сначала немного, потом сильнее – он мне хочет губы до крови прокусить? - но это даже приятно. Я этого даже жду. Я даже к этому привык.
Его майка уже валяется на полу. Тут прохладно – кружки около сосков сморщились, правда, я не уверен, что от холода. Уверен, что не от холода.
Я расстегиваю молнию на его джинсах и провожу рукой по голому телу, по косточке на бедре — она упирается мне в середину ладони.
- Самое противное - снять с тебя брюки, – говорю я.
- С тебя тоже, – он усмехается.

Ну да – экстра слим фит, намертво. Застегнуть на вдохе.

- Я справлюсь, – говорю я.
- Давай, – говорит он. – Удачи.

И смеется. Я тоже смеюсь – но смех несколько неестественный, потому что я ужасно хочу заняться сексом. Невыносимо. Я невыносимо хочу секса. Просто – ну вы, понимаете, правда? Да? Слова "железный", "каменный" и все такое прочее – это, если определение. О, черт. У меня стоит. Вот так – прямым текстом.

- Хм, – он заметил то, что я не скрывал. Вернее – отметил вслух. Он сползает по мне ниже – касаясь языком моей кожи – именно касаясь - он не проводит языком, а прерывисто трогает, как будто пробует меня на вкус. Интересно – и как? Как я на вкус?

В районе пояса моих брюк он, разумеется, останавливается – но ненадолго - расстегивает молнию – я пытаюсь как-то сдержать дрожь – вот ерунда! вот черт! – и абсолютно безуспешно.
Он целует меня рядом с расстегнутой пуговицей – рискованные игры.

- О чем ты думаешь? – он поднимает на меня глаза. – Только честно.
- Лучше я не буду говорить. Но ты не ошибаешься, – я почти сжимаю зубы.
- Нееет? – он еще раз целует меня - чуть ниже пупка.
- Шульдих, – говорю я, – не начинай. Не начинай с этого. Нет.
Он улыбается – и еще несколько поцелуев разной степени близости к расстегнутой молнии.
- Еще спроси про цвет моих волос – какой он там, - говорю я. Но говорить мне дается с трудом. С большим.
Он смеется.
- Я догадываюсь. Но твой ответный вопрос может быть более опасным для меня, чем мой для тебя.
- Дааа? – говорю я. – Всегда мечтал увидеть такое.
Он улыбается.
- У тебя есть шанс.

***

Мы занимались любовью. Я могу сказать, что это было именно так. Я даже буду настаивать на этом. До конца своих дней. И наплевать на чье-то мнение, да.
Потому что это было - так.

Но это было потом, а сначала мы просто дурачились, катались по кровати, постепенно раздеваясь, свои брюки я снял сам, а Шульдиха вытряхнул из узких штанов под его смех и мои комментарии - в общем, они снялись легче, чем я боялся. Потом прикосновения голых тел, потом нетерпение, потом коленом раздвигаешь его колени, потом на руках нависаешь сверху, потом он изгибается подо мной – движение навстречу, потом мое движение к нему навстречу, потом капли пота и прилипшие ко лбу волосы, потом стоны на выдохе и на вдохе в унисон движениям, потом маска боли или счастья на его лице – и я успеваю заметить такую же у себя - а потом я ничего не помню или не хочу говорить.
А потом я падаю, наваливаюсь на него, и мы какое-то время лежим так.

***

В постели холодно – холодные простыни - они ничем не пахнут, кстати. Снаружи тоже холодно. Тепло только там, где, обнявшись, лежим мы с Шульдихом – я крепко его обнимаю – не слишком большое пространство. Я боюсь даже высунуться – плечи сразу охватывает дурацким сквозняком - неприятное ощущение.

- У меня нос мерзнет, – говорит Шульдих мне в грудь, и я чувствую, как он улыбается.
- Нужно найти обогреватель, - говорю я, хотя вижу переключатель на стене – но я не хочу вставать.
Но Шульдих выталкивает меня из кровати и занимает все теплое пространство сам.

Обогреватель не работает. Или я что-то сломал, когда поворачивал этот переключатель. Наплевать.

- Тут есть виски, – говорю я. – Мы можем себе позволить разорить бар.

Я приношу два стакана и бутылку. Мы пьем виски – но без льда. Еще только льда не хватало. Шульдих сидит, закутавшись в два одеяла. Мне одеяла не хватило – это понятно. Я уже понял – я должен мерзнуть. Кончик носа у него немножко красный – от холода и от выпивки.

- Знаю еще один отличный способ согреться, – говорю я и сажусь рядом. – Как ты?

От него пахнет неразбавленным виски, когда я его целую. Я тянусь, ставлю свой недопитый стакан куда-то на пол и наваливаюсь на него – он держит свой стакан в вытянутой руке – там пара глотков. Целую в подбородок, в губы, в шею, в ключицу, он выгибается, подставляет какие-то места – я уже понял, какой он чувствительный. Насколько чувствительный. У него синяк выше локтя, довольно большой, и я знаю – сейчас не видно – но они есть – еще несколько синяков на бедрах. От моих пальцев.

- Ты еще в силах? – Он ставит мне стакан на спину – холодный стакан с толстым дном – я вздрагиваю от неожиданности, а он смеется.
- Сам-то как думаешь? Ты же настолько хорош – у меня постоянно стоит на тебя, - я усмехаюсь, когда говорю эту фразу – настолько она избитая – я говорю ее нарочно - но я не вру. Вернее – я говорю чистую правду.
Он опять смеется – он понял шутку.
- Я могу его потрогать? – говорит он манерным голосом монашки-куртизанки и тянется рукой к моему члену.
- Ну конечно, – говорю я. – О, черт.

***

- Шульдих, Шульдих, – шепчу я, – Шульдих, Шульдих.
Что я хочу ему сказать? Что я боюсь ему сказать?

***

Я могу сказать, сколько мы там находились – сутки и восемь часов. Мы приехали вечером и уехали рано утром.


- Давай купим презервативы, – говорит он и выходит в холл. Майка на его спине задралась, но он этого не замечает – а я пялюсь на голое тело между штанами и этой задранной майкой.
Я не успеваю спросить – зачем. В конце концов - его дело. Значит, ему так надо. Не понимаю почему именно сейчас – мы уже занимались сексом – но у меня нет возражений. Никаких.

Ночь. В холле гостиницы безликий автомат – Шульдих внимательно рассматривает предложение и нажимает какую-то кнопку. Я пользуюсь возможностью курить. Но я просто быстро затягиваюсь, просто проглатываю, вдыхаю дым и не испытываю никакого удовольствия.
- Все, – говорит он. - Готово.
Окурок летит в урну.
Мне все-таки хочется спросить – зачем, но я опять сдерживаюсь.
Потом я узнаЮ – зачем. Когда доходит до дела.

Презерватив устрашающе черный. Да.

- Мне кажется, меня провели, – говорю я. - Как всегда.
- Ну, разумеется, – говорит он. – Ты позволишь мне надеть его на тебя?
- Ни за что, – говорю я и снова проклинаю свое воображение.

Он надевает на меня презерватив - мне бы хватило ощущений от его рук. Он знает, что я испытываю, и его это развлекает.
- Ну как?
Наверное, я прекрасен – абсолютно голый с черным членом.
- Думаешь, это все? – спрашивает он. – Черный презерватив не был самоцелью.
- Надеюсь, что нет, – я нахожу в себе силы на эту фразу.

Он встает на колени. И этот взгляд снизу вверх и то, как он берет мой черный член рукой и то, как он облизывает мой черный член, вернее, мой член в черном в презервативе.
- Резина, - говорит он. – Невкусно.
- Надо было купить с клубничным вкусом, – деревянным голосом говорю я.
- Не люблю, – он улыбается, – ненастоящий запах клубники – самый мерзкий запах в мире. – И он облизывает мой член еще раз.
- Банановый? – перечисляю я. – Ммм... Вишневый? Шоколадный?

Каждый мой вопрос сопровождается движением его языка, а потом он обхватывает мой член губами.
Больше никакие варианты не приходят мне в голову.
Я прислоняюсь спиной к стене. Шульдих стоит на коленях.


Сутки и еще восемь часов в гостинице. Восемь часов секса, виски без льда, совместный короткий сон, совместный долгий душ – да, в душе тоже можно – да, я знаю, и вы знаете – все знают.
Можно выливать ему гель на спину - прозрачные цветные капли ползут, превращаются в пену, разбегаются на мелкие пенные дорожки - и говорить всякие грязные вещи прямо на ухо и не стесняться – его это только возбуждает, да и сам ты только больше дуреешь от непонятной вседозволенности, страх поскользнуться, когда занимаешься сексом в неудобной позе, но ему, по-моему, только приятней от этого неудобства, только приятней от неритмичности толчков – а сверху льется вода – по спине, наливается в рот, и сперма смывается потоками воды, и вы выходите из ванной, еле держась на ногах – Шульдих в незапахнутом халате, а ты совсем голый.

Я облизывал его член, когда он почти пьяный валялся на кровати, он комментировал мои действия, давал указания как сделать, чуть ли не оценки мне ставил, смеялся, дрожал, кончал, я целовал его, спрашивал как ему собственная сперма на вкус? - он говорил – а тебе? сколько ты проглотил? ты мне ничего не оставил! - и хохот, а потом я снова занимался с ним сексом, а потом, еще позже, он давал мне попробовать мою собственную сперму... я даже не очень хорошо все помню, я тоже пил - просто помню, что не мог оторваться от него, что мне надо было все это – секс, грязные словечки, смех, неразбавленный виски - как будто я хотел привязать его всем этим - сексом, спермой, обжигающей выпивкой, словами, вседозволенностью.

***

Поесть мы первый раз выползаем поздно вечером – я настолько голоден, что меня даже тошнит. Мы едим в пиццерии – да, в пиццерии, дешевой и на вид и на вкус. Но Шульдих с удовольствием ест треугольники с обвисающим сыром, с падающей ветчиной и запивает чаем из пластиковых стаканчиков – чай даже пахнет пластиком. Да, он даже на вкус пластиковый. Я тоже ем пиццу – она ужасно горячая и это ее единственное достоинство, но мне она кажется невероятно вкусной. Я глотаю куски почти не жуя. Желудок мгновенно связывает узлом от неожиданного подарка.
- Как бы не вырвало потом, – у Шульдиха явно тоже самое. – Но эту пиццу не жалко, – он смеется и откусывает еще кусок. - Я хочу есть.
- Ну как? – спрашивает он с набитым ртом – он делает это нарочно - звуки глухие – сквозь сыр и помидоры.
- Очень вкусно, – я держусь за желудок – внутри война.
- Ты врешь, – говорит он. – Но дальше я бы просто не дошел. Я бы умер. От голода, - он вытирает рот, комкает и бросает салфетку.
- Я тоже. Тут можно курить?
- Вали на улицу, – просит Шульдих, – ты куришь несусветную дрянь. Нет, тут нельзя курить.
Любого вывела бы его манера выражать свои мысли, правда? Но вот - не меня.
- Иди сюда, – говорю я и тянусь к нему через столик.
Я целую его - и это второй раз в моей жизни, когда я целую парня в общественном месте, и дешевая пиццерия в этом отношении гораздо хуже ночного клуба – в плане толерантности контингента, хахаха, но мне плевать, абсолютно плевать, мне даже приятно, я даже демонстрирую что-то, а потом мы убегаем и хохочем во всю глотку, убегаем, чтобы целоваться в какой-то подворотне и только потом вспоминаем, что заказывали еще какой-то десерт, похожий по вкусу на мыльную пену — Шульдих предположил это, когда мы его заказывали, но узнать наверняка нам так и не удалось.

И за пятнадцать минут до отъезда мы одетые валяемся на кровати и снова целуемся – это практически единственное, что мы и так делали последние три десятка часов.
- Ну что? Касательно цвета волос? – спрашивает Шульдих.
- Я никому не скажу, - шепчу я ему на ухо. – Эта тайна умрет со мной.
И мы долго счастливо смеемся.

@темы: шульдих, рассказ, личные границы дозволенного, едзи кудо, брэд кроуфорд, белый крест