Личные границы дозволенного
Автор: monpansie
Фэндом: Weiss Kreuz
Участники: Шульдих, Еджи Кудо, Брэд Кроуфорд
NC-17
WIP

Пост из нескольких частей. Тэг - "личные границы дозволенного"

Начало 1, 2, 3, 4



***

А потом мы уезжаем.

Я помню - холодное утро. Противный туман. Я помню — мне неуютно и холодно. Я беру сигарету, верчу ее в пальцах, но не закуриваю. Мне не нравится этот запах сырого воздуха, но и запах сигаретного дыма мне сейчас не нужен — я просто хочу курить.

Мы возвращаемся.

- Самое замечательное, — сказал он тогда, - Ну, знаешь... знаешь. Можно сравнение, да. Есть хорошее сравнение. Когда ты долгие годы изучаешь... допустим, каллиграфию, — он усмехается. - Потом идешь, покупаешь тушь, выбираешь кисточки — придирчиво, профессионально, не экономя - ты знаешь, что тебе нужно - ну, и еще бумагу — самую-самую, - Он отвлекается, смотрит в окно, я ощущаю его рассеянность, невключенность. Сигарета все еще у меня в пальцах. Я веду машину, в правой руке у меня не зажженная сигарета, я хочу курить, да, я уже говорил.
— Ну, да... - он поворачивается, смотрит на меня. - Ты все это делаешь. Ты — готовишься. А потом ты садишься и рисуешь самый сложный или самый любимый иероглиф — любой, который хочешь — ты можешь любой - и вот через секунду, как ты его нарисовал, — Я беру все-таки сигарету в рот, но не зажигаю, просто чуть прикусываю зубами кончик. – Через секунду - ты его смазываешь. Просто ладонью. Одним движением. Или рукавом. Как хочешь... - Он снова молчит. Я почему-то думаю, что он сейчас улыбнется, но он просто кривит губы. - И вот тогда ты достигаешь совершенства. И вот именно тогда иероглиф абсолютно прекрасен, Еджи. Тогда он - абсолютное совершенство.

***

"Совершенство – мнимая незавершенность идеального" - но это я вслух не сказал.

***

- Ты знаешь, что он совершенен, но ты оставляешь его незавершенным. Вернее, ты его таким делаешь сам, — говорит Шульдих. — Вот как-то так.
- Ты его портишь, — говорю я.

Я знаю, что не должен это говорить, я говорю это как-то машинально, не успев подумать, да и не желая думать — все это слишком далеко от меня. Слишком абстрактно для меня. Слишком далеко от того Шульдиха, который сидит рядом. Шульдих, которого я могу обнять, которого я хочу обнять. Я понимаю, что все эти слова, все эти, наверное, умные мысли — это тоже он, наверное, он, даже без сомнения, он, что это очень важно, что это очень важно для него - но не это меня трогает, проходит мимо, не задевает, не касается, а переворачивает, причиняет боль и приносит радость — это живой Шульдих с его глазами, ртом, волосами, какими-то известными мне сейчас родинками – они у него бледные, не выпуклые, как будто просто пятнышки на коже, замерзшими руками – я вижу, как он пытается согреть их в карманах.

- Когда поймешь, что я хотел сказать, – говорит Шульдих, его голос становится острым и раздраженным, - Тогда ты придешь и скажешь мне об этом, - он говорит это как-то высокомерно, и холодно и не смотрит мне в глаза. Он закусывает губу и отворачивается и снова смотрит в окно — на туман, на обгоняющие машины, а на самом деле, наверное, ни на что из этого.
- У тебя невыносимый характер - это просто констатация факта, Шульдих — я не хочу, чтобы ты думал, что я обиделся и не хочу обидеть тебя, - говорю я. Меня задевает его поведение.
- Я знаю, – говорит он. – То, что я считаю тебя тупицей - это тоже не попытка самоутвердиться за твой счет, это тоже – констатация факта.

Говорить мы можем все, что хотим, и особенно оговаривать какие-то моменты, и на что-то обращать - тоже особенное - внимание, и предупреждать - "нет-нет, никогда, это значит..." — и объяснять то, что это значит - именно тогда, когда то, что мы говорим, является чистой правдой.

Но я просто останавливаю машину. Обнимаю его. Он не сопротивляется — я боялся, что он будет, и безумно рад, что он не стал.

Мы долго целуемся.

18

Я пропустил его утреннее возвращение – а хотел встретить - хотел без особой причины - нет объяснения — он ушел, его не было больше суток — это те случаи, когда вам говорят, что это вас не касается с полным правом и даже с некоторым вызовом и даже ждут реакции— нет, меня это не злило. Нет. Нет. Нет. Это его дело. И это же не в первый раз. Нет, меня это не злило — могу повторить - я просто хотел встретить его – вот и все. Есть желания, а объяснения есть не всегда. Любопытство – это если объяснение все-таки кто-то будет требовать. Посмотреть на него. Даже не знаю, что же такого я хотел увидеть — разве следы страсти, хм? - совершенно ясно, какого рода это многочасовое отсутствие - ну, разумеется... Но я, конечно же, еще не готов к тому, чтобы специально его ждать. Но я понял, что он здесь. Понял, что он вернулся. Ощущение от его присутствия – оно всегда есть. Ошибиться нельзя. Я был уверен, что увижу его не раньше пяти вечера – но нет, он появился у меня часов в одиннадцать. Дверь открывается – и... Да-да, цирковой перфоманс. От нас требуются аплодисменты и терпение – наверное, все.

Шульдих весел, он улыбается, его глаза сияют. Немного бледный, но, разумеется, излишне энергичный. Если бы он не хотел мне продемонстрировать свой цветущий вид, то пришел бы в пять — как я сначала предполагал – но он явно хотел.

- Я очень доволен, Брэд, – сообщает он. – Я прекрасно провел время. Завидуешь мне? Позавтракаем вместе?
- Поздно для завтрака.
- Хорошо. Пообедаем?
- Для обеда рано, - Я не поднимаю глаза от — что там у меня в руках? - я беру газету.
- Знал, что ты это скажешь. Я подожду, если ты согласен со мной пообедать. Или отговорка уже готова? Куча дел, например? – Он поднимает папку на моем столе, держит ее пару секунд, разжимает пальцы – папка падает на стол – шумно. Шульдих несказанно доволен. Улыбка еще шире – демонстрация зубов. Ручка катится по столу, но я не даю ей упасть.
- У меня прекрасное настроение — говорит он.
- Рад за тебя, – Глупо, но мое собственное настроение улучшается против моей воли, хотя мне очень хочется его поддеть – но я еще не знаю как.
- Правда? - он садится на край моего стола – он только что принял душ, я чувствую запах его мыла и его туалетной воды, мне нравятся эти запахи, они ему подходят - но почти сразу встает, ходит по комнате, берет все что попадается ему под руку и тут же ставит куда попало.
Порядок нарушен – тогда Шульдих чувствует себя комфортно.
- Где ты хочешь пообедать? – спрашиваю я.
- Могу выбрать? - Он останавливается у окна. — Отсюда вид не очень, — тут же отмечает. Ну да, Шульдих, ты же первый раз в жизни смотришь в это окно.
- Можешь.
- Ооо, – Он улыбается еще шире – отличные восьмые зубы. – Ооо, – он задумывается. – Честно сказать, мне все равно. Я не подготовился. Там, где ты всегда обедаешь – там сносно?
- Вполне, – говорю я. – И днем там достаточно демократично, – добавляю, сделав паузу, - Тебя пропустят.
Он кивает, усмехается.
- Это и тебе на руку, - он снова возвращается к моему столу, снова запах, который мне нравится, – Чуть меньше демократии, и будет похоже на то, что ты снял парня. На улице, – он делает большие глаза.
- Согласен, – мне смешно.
- Хоо? – Он не ожидал. – Я еще не все о тебе знаю, Брэд. Тебе удается меня удивить – нечасто и несильно. Но... кому-то же вообще не удается.

Видимо, по его мнению, человек рождается, чтобы часто и сильно удивлять Шульдиха, и, оказывается, я имею уже некоторые заслуги в этой области — невиданное преимущество.

- Когда мы первый раз встретились, – Я тут же не слишком сильно ругаю себя за эту фразу, - Я подумал нечто похожее, – я усмехаюсь. - Мы завтракали, и у меня было ощущение, что я тебя снял.
Получи.
- Я не помню нашу первую встречу – так мило, что ты помнишь, – Наверное, это месть за демократичное место, да? – Каким я тебе показался, кстати? В наш первый раз? – фраза не осталась незамеченной, кто бы сомневался.
- Тебе нечем заняться, Шульдих? – мне хочется улыбнуться.
- Мне есть чем заняться, Брэд.
- Может быть, займешься этим? До обеда?
- Нет, – Он садится в кресло, закрывает глаза. – Нет. Я не буду этим заниматься. Я буду терпеливо ждать, когда босс отведет меня в ресторан
Работать, разумеется, абсолютно невозможно. Абсолютно.

Ну, хорошо, потом мы обедаем, он что-то рассказывает, блестит зубами, высмеивает людей за соседним столиком, негромко, но очень язвительно – у меня максимально благодушное настроение, мне нравится слушать его болтовню, хотя я не могу так часто оборачиваться на жертв его злословия – как ему, несомненно, хочется.

- Ты знаешь... - говорит он, наклонившись ко мне, но не заканчивает фразу и переключается на другое. – Кстати, а почему ты не куришь сигары? Здоровые, толстые? Не то, чтобы тебе очень пошло, но еще один статусный показатель, а? Брэд? Сигара после обеда. Ааа, бережешь здоровье? Ваша нация помешана на здоровье, – Походя достается нации. - Кстати, огромная толстая сигара во рту выглядит эротично, – он смеется.
- В твоем – несомненно, – Я прошу счет. – Я бы посмотрел. Может, заведешь себе статусную привычку? Хотя сигара толще тебя самого, - я усмехаюсь.
- Удачная шутка, – Меня одарил комплиментом король клоунов, я так понимаю. – Ты хочешь посмотреть на... сигару у меня во рту?
- Не сейчас.
- Послеобеденная сигара! – он в восторге. – Нет, мы не уходим. Принесите сигару. Я буду курить.
- Ты не умеешь с ней обращаться, Шульдих. Много нюансов.
- Да ладно, не труднее, чем минет, – он лучезарно улыбается.
Ну...что-то такое я ждал.
- Не надо сигару, – говорю я, – Мы торопимся, – Демократичность заведения мне не помогла, это моя ошибка, мое заблуждение - все равно похоже на то, что я снял парня. Я не учел контраста – между мной и моим спутником и мне даже наплевать, что про минет услышал не я один - да какая разница? Не в этом дело. - Пойдем, Шульдих.

- Завтра придется искать другое место для обеда, а Брэд? – он доволен. – Прекрасный день, Брэд! Прекрасная ночь, – Да заткнись ты! хочешь похвастаться? – но я внимательно смотрю на него и внимательно слушаю, - А потом такой прекрасный день, Брэд. Это редкость. Ааа, хорошооо, — Он потягивается. - Обед, и правда, был вполне сносным. Трудно будет найти альтернативу этому ресторану, а? После парней с улицы и речей про минет тебя... - но он опять не договаривает и перескакивает на другую тему. - И я обязательно научусь сосать сигары, – он смотрит мне в глаза и смеется.

"Сигары курят, а не сосут" – я это должен сказать, но я это только думаю.

- Ну, курят, – говорит он. Никакой телепатии – он просто знает, что я так среагирую, а какие тут варианты? - Не цепляйся к словам.

***

Самое главное из того, что я всегда знал про Шульдиха... Или лучше так — про Шульдиха и себя - это то, что он одного уровня со мной - изначально. Равноправное взаимодействие — огромная ценность. Трудно недооценить. Когда не надо что-то специально упрощать, что-то долго объяснять, раздражаясь или восторгаясь непонятливостью – зависит от собеседника и настроения, ну и собственной цели, конечно. Равенство - огромное преимущество. Когда важен не столько результат, а сам процесс этого взаимодействия. Когда тебе не нужно играть вполсилы. Неприятно играть вполсилы. Унизительно играть вполсилы. Абсолютно бессмысленно — играть вполсилы.

Это так отличается от того, когда тебя пытаются рассмешить детским анекдотом или испугать страшной, но тоже детской сказкой, а тебе или нужно делать вид, что тебе смешно или страшно или, если не нужно делать вид – то нужно показать свое превосходство. Вот и все варианты. Цели кажутся одинаковыми, когда процесс достижения однообразен и известен тебе уже давно - они не теряют привлекательности, но не представляют сложности.

У него всегда во всем есть подтекст. И я всегда воспринимаю этот подтекст как само собой разумеющееся. Когда нет авансов. Когда нет кредитов. Когда не одалживают тебе. Каждый платит сам за себя. Или так – каждый платит и не считает, сколько заплатил, потому что заранее уверен в платежеспособности партнера.

19

То есть понятно — как это у меня. Для меня самым правильным было встретиться сразу же — в тот же день как мы вернулись - вечером. Пойти куда-то, если он захочет, а потом заняться сексом — я хотел заняться с ним сексом, я думал об этом, постоянно думал — так вот, сразу же, или на следующий день — максимум на следующий день, но я как-то понимал, как-то чувствовал — я даже знал, что не ошибаюсь, что не придумываю, что у Шульдиха не так — что он предпочтет пропасть — и он пропал, ну, разумеется, и я не знал — настаивать? дать ему время? не давать ему время? — что будет правильным? В каком случае я не промахнусь? Или промахнусь в любом? Я действительно хотел знать, я действительно хотел знать точный ответ. Не будет ли мое желание встретиться сразу же воспринято как назойливость? Вдруг ему станет скучно? Не воспримет ли он отсутствие этой настойчивости как ... оскорбление, что ли? Вдруг он решит, что я в нем не заинтересован? Я не чувствовал уверенности. Я даже не чувствовал всей смехотворности ситуации, когда совершенно серьезно часами размышлял на тему — звонить? Не звонить? Если позвонить — то что? Если не позвонить, то вдруг? И жду, чтобы он решил это за меня — но не потому что вопрос труден, не потому, что я сам не хочу на него отвечать, а потому что я невыносимо хочу видеть Шульдиха. Оставляет он за собой право инициативы или ждет ее от меня? И снова, и снова— по кругу, одно и то же, с небольшими вариациями. Только это. Ничего больше. Целыми днями.

***

Когда вы становитесь ближе, какие-то вещи уже не работают. Перестают работать автоматически. То, что казалось ясным, неожиданно становится настолько туманным и неустойчивым - и это невыносимо раздражает. И так все усложняет.

Когда вам наплевать на человека, вам абсолютно ясно, как он поступит в той или иной ситуации — и он так и поступает, и вы гордитесь своей проницательностью и насмехаетесь над его предсказуемостью - все легко и просто, психологические трюки, уловки, фокусы, зайцы из цилиндра, никто ничего не теряет и даже кто-то что-то приобретает — уверенность в себе, в своем умении делать выводы и заключения, но когда нет, когда человек — интересен, важен, дорог, вы влюбились — выбрать можно любой вариант, можно все сразу — итог все равно один, просто интенсивность проявления разная - все начинает неприятно двоиться, усложняться — то есть я был уверен, что Еджи хочет со мной встретиться сразу же после того, как я вылез из его машины и отошел на пару шагов — нуу, он смотрел мне вслед — ощущение между лопаток, оно даже болезненное, а я не оборачивался, потом я услышал как машина отъехала — торопился он куда-то или не хотел мне надоедать взглядом в спину? - я бы мог легко ответить на этот вопрос. Раньше — легко. В ту же секунду. Легкий вопрос. Конечно... Конечно – что? Если бы не переспал с ним, если бы не переспал с ним, потому что хотел, если бы не переспал с ним, потому что хотел переспать именно с ним. Как результат — тот самый результат, о да - мерзкая, мерзкая двойственность — и вот уже я не знаю — он уехал, потому что я ушел, и его ничего не удерживало, дело сделано или действительно не хотел надоедать мне, на свой лад толкуя мою манеру поведения? Мою дурацкую манеру — с его точки зрения. Может быть, он тоже — весь в сомнениях, хм? А? А? Кого я могу об этом спросить и получить точный ответ?

***

Позвонить первым – как удивительно, как восхитительно легко именно тогда, когда тебе все равно, ответят ли на другом конце провода.

***

- Да, - сказал я, — да, Шульдих. Я скучал, Шульдих. Я адски скучал. Давай встретимся. Давай займемся любовью.

20

... - Ты хотел быть знаменитостью, Еджи?
- Ну, конечно, – говорит он. – Нетрудно было догадаться, да? Хотел. Хотел, Шульдих. Мечтал даже.
- Мечтаешь и сейчас? Иногда? – но я сразу же немного – пусть совсем немного - но сожалею, да - что поторопился с вопросом, я чувствую, что Еджи закрылся. Зажался. Нууу, болезненное место. Я так и думал. Наверное, обидно сознавать, что какие-то двери для тебя совсем закрыты, но гораздо обиднее, когда кто-то другой подводит тебя к эти дверям и спрашивает "эти, да? никак?" - или нам так кажется – болезненные вещи всегда кажутся нарочными.
Но в любом случае я сделал это не нарочно – предъявлю индульгенцию по первому требованию. Хотите?

Он не отвечает.

***

- Совсем нетрудно, – он отвечает на мой вопрос, пропуская свой, на который я не ответил. - Демонстративный тип личности плюс безвкусные шмотки. Уверенность в своей сомнительной харизме. Хотя, наверное, показная, да? – Нарочное любопытство в глазах.
- Ты тоже хотел стать знаменитостью - судя по описанию? - оно выглядит проработанным, – Я вовсе не хочу, чтобы меня разбирали по косточкам!
- Не буду отвечать как и ты, – роняет Шульдих. – Оставим недоговоренность в наших отношениях, – он усмехается.
- Я не ответил на другой вопрос, – Меня задевает, что он все отмечает и припоминает. – Это мелочно, Шульдих, – я не выдерживаю, но тут же улыбаюсь – я, честно, не имею права это говорить. Ну, честно – не я.
- Учитывается не смысл вопроса, а их количество... Я очень мелочный, - Усмешка номер два. - Брось, Еджи, какая разница? - тебе не нужно раскрывать мне все свои тайны. Ты не представляешь, как я ценю фактор добровольности.
- Ты в это веришь, а не то чтобы ценишь на самом деле, – Зачем я это говорю? Ну, зачем?
- Ты тоже мелочный, – отмечает он.– Соревнуешься со мной? Невольно, а? Выравниваешь очки в таблице – плюс один в мою пользу? Минус один не в пользу Шульдиха?

Могу сказать странное - меня заводит то, что он такой... манипулятор? - эээ – я не это хотел сказать, не манипулятор, нет, какое-нибудь еще скользкое слово, потом придумаю - меня заводит... меня заводят его пафос, его вдохновенное ломание, его самоуверенность, равнодушие, ирония по поводу и без (проще говоря, постоянная) - и уверенность в превосходстве своего... Своего над чужим – чтоб не выбирать из миллиона вариантов. Меня это и раздражает, и заводит. Адски раздражает и адски заводит. Нет, не пятьдесят на пятьдесят. Нет. Сорок пять на пятьдесят пять – как-то так.

- Конечно, – говорю я, – Есть даже бумажный вариант – в записной книжке, – Я хлопаю себя по карману, в нем - несуществующая записная книжка. - Для удобства подсчета. Хочешь взглянуть? На итог?
- До тех пор, пока я явно обгоняю тебя – нет. Зачем? Буду проигрывать - стану более внимательным, – он хмыкает. - Недобранные очки и пропущенные возможности учитывают только неудачники.
- Заткнись, Шульдих.
- Я не имел в виду конкретно тебя, Еджи, – Он пожимает плечами. – Болевые точки, ты на них реагируешь – я могу их не касаться, но мне скучно себя ограничивать. Я не всегда делаю что-то для чего-то – иногда я просто что-то делаю. А вообще, вопрос был не в этом – вопрос был нейтральным, даже промежуточным – он предполагал твой ответ – "О да, Шульдих я мечтал быть звездой!", а я хотел воскликнуть - "Супер, Супер, Еджи!– то, что надо! Класс!" – он утрирует выражение восторга и предполагаемого, но не оправдавшегося взаимопонимания, и прижимает руки у груди и добавляет прочувствованной фальшивой слезы в голос, - И предложить тебе... нуу... поиграть в знаменитостей. Поиграть в знаменитостей, – повторяет он и смеется над собственной фразой. - Твоя серьезность все испортила. Бесповоротно, – А сейчас смесь насмешки и детсадовской нарочной обиды – любуемся.

- А цель? Как ты хотел... поиграть? – я подхожу поближе к нему.
– Я хотел сделать татуировки – тебе и мне. Нам. В салоне – сам набивать не буду, – снова смеется.

Эээ? Это шутка? Э... Ну...

- У меня уже есть татуировка, - отмечаю я, - Ч могу считаться знаменитостью?
- У тебя дерьмовые татуировки, – отмечает Шульдих, – Такие только у девочек - сердечки, бабочки еще вот – очень популярны бабочки, Еджи. На плече, ха. Татуировка бабочки на плече.

Я хочу опровергнуть бабочку – сказать ожидаемое – У меня не бабочка! - но сдерживаюсь. Это правильное решение, я уверен.

- А где надо? А что круто? – говорю я. - Колечко на члене – типа обручального? – я читал что-то такое. В журналах про знаменитостей как раз. Это пойдет?

Он смеется – ему очень нравится идея.

- Можно, – говорит он. – Даже мило, хахаха. Порадуешь мастера, который будет это делать. Продумаем дизайн?
- Умру со стыда, – говорю я. – Такое испытание для моей скромности.

***

- Татуировка орхидеи на заднице была бы отличным решением, – говорю я. - В моем случае. Да?
Еджи хмыкает.
- Кто-то тут говорил про девчачьи татуировки. И про бабочек. Не ты?

***

- Нууу... Я просто хотел сделать тебе приятное, – он усмехается.
Я беру его лицо в ладони и целую прямо в губы.
- Ах вот оно что, – говорю я. – А я и не догадался. Я удивительно нечувствителен к таким мелочам, – Мне нравится его целовать, и мне нравится ощущение обладания - им, его телом – и ощущение от предвкушения обладания — им и его телом.

- То есть, если бы увидел на моей заднице татуировку…
- Прежде всего, я бы увидел твою задницу, Шульдих.
- Не заметил бы татуировку? – вскидывает брови.
- Да нет, заметил бы, – Я хочу его и прижимаю его ближе, даже как-то сдавливаю. – Но не соотнес бы с собой, верь мне, – шепчу ему в шею, облизываю губы, трогаю его мокрыми губами, покусываю.

Мои джинсы узковаты, да — если описать ситуацию. Или – у меня жестко стоит – если описать ситуацию прямым текстом.

- Мне что, писать имя "Еджи"? Читать-то ты умеешь? – он чуть выгибается.
- Читать умею, – Я засовываю руки ему под майку и трогаю его соски, потом задираю эту майку и облизываю его соски, а потом расстегиваю пуговицу на его джинсах. – Я тебя хочу, Шульдих.
Он улыбается.
- Я чувствую, – Он прижимается ближе. – Старый способ определить это – вполне рабочий.
- М? – я притискиваю, сдавливаю его еще сильнее, – Правда? Чувствуешь? Правда?
Он кладет руку на мой член.
- Ну да. Ты же об этом?
- Хха, – говорю я, – черт. Черт. Возьми его в руку, – я расстегиваю свои джинсы.
- Ха, – говорит он и целует меня в губы, а рукой проводит по моему члену, потом обхватывает его и делает пару движений вверх-вниз.
Рабочий способ, да.

Я засовываю руку за пояс его джинсов, его кожа теплая, чуть влажная.
- Сними их к черту, – я дергаю молнию и пытаюсь дернуть вниз узкие штаны.
- Давай включим свет и сделаем это у окна? - шепчет он мне на ухо – провоцирует? заводит его это? меня хочет смутить?!– сейчас бесполезно. Бес-по-лез-но.
- Да пошел ты к черту, – говорю я. – Давай! Если иначе ты не можешь. Я могу хоть как, хоть где. Тебя – где угодно. Я хочу тебя, Шульдих.

Но свет мы не включили. Все-таки нет. Нет. Он просто опирался руками о подоконник. И стонал тише, чем хотел - сдерживаясь, подавляя себя – только иногда – всхлип, вскрик, стон – короткий отрывистый, сквозь зубы.
И от этого мне просто было еще хуже, я слишком этого хотел, и я слишком этого ждал…

Потом мы вдвоем в душе, я убираю волосы с его лица и целую – вода падает, щекотно, я фыркаю, он морщится, я прижимаю его к стене, он скользкий, я пытаюсь намылить дурацкую мочалку — огромный бледно-желтый шар.

- Я обязательно убьюсь на этом долбаном полу, - говорит он и обнимает меня за шею. – Я ненавижу душевые кабины. Эти пластиковые стенки. Это замкнутое пространство. Вдвоем здесь так тесно. Как шампунь воняет, ненавижу.
- Нормально воняет, – я выплескиваю на ладонь четверть флакона чего-то адски-ванильного – это мгновенно вспенивается – теперь у меня в руках огромный комок пены – адски-ванильной пены, да — умереть можно - я кладу эти хлопья ему на плечи, на волосы - теперь на нем шапка из пузырьков, и на носу у Шульдиха болтается смешной обрывок пены.
- Гааадость, – тянет он. – И ты тоже. Ты тоже – гадость, – Утыкается головой мне в плечо
- Ну, конечно, – говорю я и прижимаю его к себе. – Конечно, это так.

А потом мы валяемся на кровати голые и мокрые и абсолютно уставшие.
- Ну – так что? – колечко? Сойдемся на колечке? - Идея получает свое продолжение — как я мог забыть! - Вот так, – он обхватывает пальцами мой член – Выше? Или ниже? На самом кончике? – он смеется и поглаживает большим пальцем эээ... самый кончик.
- Точно – в салоне? Может все-таки ты мне сам сделаешь? - помимо воли я издаю какой-то нелепый звук. — Я даже согласен на некоторые недостатки... работы...
- Будешь орать.
- Наверное.
- Ты точно будешь орать как ненормальный, а потом ты не будешь трахаться – не сможешь несколько дней - у тебя все покраснеет.
- Все покраснеет и увеличится, – Это я грязно шучу, если что. – Все как всегда.
Он смеется.
- Цвет? Какого цвета рисунок?
- Ужасно черный, – я мог сказать оранжевый или фиолетовый – любой. Ужасно оранжевый, ха. Просто случайность. Что первое пришло в голову.
- Ужасно, – говорит он.
Все еще держит мой член в руке, потом наклоняется, облизывает его, потом берет его в рот — несколько движений языком, и он выпускает член изо рта.
- Иначе не могу говорить, – поясняет он. — Неужели ужасно черный?
- Ччерт – черт, – говорю я, – Ммм...
- Хотел показать, где будет татуировка - на уровне моих губ, — Он обводит пальцем влажный ободок, и я издаю какой-то свист - просто выдыхаю через сжатые зубы.

- Я не могу понять толком – где, – говорю я – говорю с трудом. - Да и вообще… я бы хотел... повыше...
- Я знаю, – говорит он, – Я тоже думал, что повыше гораздо эффектнее, – Он улыбается. - Я буду заглатывать, а ты скажешь мне, когда довольно – сам спросить я не смогу. Договорились?

Договорились?!

Его рот, его язык, те самые движения, я просто говорю "выше" несколько раз — не очень уверенно, и как-то даже запинаясь, но потом он спускается, потом опять поднимается, потом спускается – сначала ритм неровный, я дергаюсь, и вообще все длится не слишком долго - обидно не слишком долго и обиднее всего, что я сам в этом виноват.

***

- Знаешь, – говорит он, лежа головой у меня на животе, – есть своя прелесть в равноправии – я всегда хотел подчиниться сильному – найти того, кто сильнее. А слабость меня раздражала.
- Ты знаешь – это зависит от точки зрения, – Я глажу его волосы, пропускаю пряди сквозь пальцы. -- Ты был сильнее, я был слабее – или меня так воспринимали – дело, наверное, не в этом.
- Наверное, – говорит он, – но я этого не то, чтобы не понимал – я об этом не думал, просто имел модель, которую хотел получить.
- Поцелуй меня, – говорю я. – Давай, - тяну его к себе. - А я даже не знал, что хотел получить. Придумывал что-то себе, да. Часто. Какие-то идеалы. Довольно банальные. Я даже не знал, что такое можно получить. Такое как ты.
Он целует меня в губы.
- Мне нравится спать с тобой, – говорит он, – спать с тобой после секса.

***

Он обнимает меня - мы у выхода. Не знаю — эти гостиничные встречи... не знаю... наверное, они кажутся случайными, или специальными или неупорядоченными или наоборот — если вы идете в гостиницу, значит, вы займетесь сексом — но они просто не могут быть другими у нас.

Убираю волосы с его лица, смотрю ему в глаза, мне нужно зацепиться своим взглядом за его взгляд.
- Интересно, как... – говорю я, но не продолжаю.

Интересно, как ты в себе все это совмещаешь – вот что я хотел сказать – а дальше неоформленный список – не слов даже – ощущений. Длинный список ощущений, которые ты вызываешь, которые не подходят друг другу, но подходят тебе, Шульдих.

- Я никогда не думал об этом, – отвечает он. – И не буду. Ни к чему.
- Я хочу снова увидеть тебя, Шульдих, – Сразу - даже когда ты еще не ушел.

Он морщится, отводит глаза, сцепка взглядов разрывается, как-то резко, как-то неприятно - он смотрит в сторону.

- Не говори так, Еджи, – как-то негромко, глуховато, как будто он не хочет это говорить, - Вдруг ты пожалеешь, что говоришь мне это. Когда-нибудь. Когда-нибудь потом.
Шульдих.
Я буду жалеть, если не скажу тебе. Если... если что...то я действительно буду жалеть только об этом. Что у меня...что... что я мог сказать тебе это, Шульдих, а не сказал. Побоялся, что пожалею. Жалеть, что побоялся.

21

У Шульдиха очень часто меняется настроение – не поведение, поведение может быть тем же самым. Если это нужно – не менять поведение, оно не меняется, а вот настроение - легко – я ощущаю это, как ощущаю его присутствие или отсутствие – просто ощущаю. Энергетическое поле меняется, хахаха. Но это можно так описать, да. Какие-то внешние признаки совершенно необязательны – нахмуренные брови, поджатые губы, что там еще обычно.

У него плохое настроение – и он просто ищет возможность им поделиться. Вернее, он ее найдет.

- Знаешь, чего я не умею, – Шульдих падает в кресло – он изможден, не иначе — картинные позы и жесты — это я уже проходил. - Вот так – раз и сесть на колени и прижаться щекой к щеке. А! еще можно поцеловать мягкими нежными губами, – Он сухо смеется, потом закрывает глаза, – как делают все твои любовники – наверняка это безвольные мальчики, да? Знаешь, меня даже не удивляет, что ты в них что-то находишь – ты находишь в них покорность, так? Тебя это привлекает? Давай поговорим, – его голос звучит почти злобно, - Но что они находят в тебе, Брэд?
- А ты хочешь так уметь? – Ну, ты же не думаешь, что я буду отвечать на твои вопросы, ты же не думаешь, что я буду искать на них ответы, правда?
- Не знаю, – говорит Шульдих, – Не знаю. Не знаааю.- Он тянет слово, он явно думает о чем-то другом. - Когда чего-то не умеешь, это кажется важным, когда ты этому научился, то неожиданно кажется ненужным. Мне пока нечего тебе сказать. Я могу попробовать, но это как-то глупо. Особенно глупо – попробовать сразу, как только в чем-то признался. Пароль-отклик. Похоже на дурацкие тренинги. Ерундааа. Ты бывал на тренингах, Брэд? Хотя, такие, как ты, обычно из проводят.

Шульдих издевательски смеется пару секунд.

- Иногда ты меня ужасно раздражаешь, – неожиданно говорит он – голос злой, очень злой. Еще злее, чем был.
Злись, злись – чем больше ты злишься, тем хуже тебе удается разозлить меня – а ты этого добиваешься, я точно знаю.
- Невыносимо. Ты зануда. Ужасный. Ты предсказуемый, как ученик колледжа в период сдачи экзамена – всегда знаешь, о чем пойдет разговор. Разговор пойдет об экзаменах! – Он выплевывает эти слова, как будто они значат что-то особенное. - Ты скучный тип. Ну, разве что хорош собой, – он хмыкает. - Сексуальная игрушка Брэд Кроуфорд, ха.

Язвительный смех длится на пару секунд дольше предыдущего.

Ну что ж.

***

- Ты что, рехнулся, Шульдих? – Брэд поворачивается к нему. – Ты соображаешь, что говоришь?
- Я не курил траву. Я не пьян – если ты об этом, – глаза закрыты, он так и полулежит в кресле. – Это момент откровенности – ну... цени его, что ли. Правда в глаза. А проведи со мной тренинг – "Как сказать правду начальнику". Хочешь, я признаю тебя своим начальником на период тренинга, а? Тебе это польстит? Вдруг узнаешь что-нибудь еще, кстати? Тебе интересно?

Брэд не отвечает. Повисает тишина – так это называют.
Шульдих открывает глаза – лениво. Почти сонный взгляд.

- Ты мне не ответил, – говорит он. – Я оплачу тренинг, если вопрос в этом. Я вполне платежеспособен.

***

Ему кажется, что он провоцирует – на самом деле, он в тупике. Огромное преимущество – знать чужие реакции. Я знаю - что-то произошло, то, чего он не ждал, что-то выбило его из привычного равновесия, выбило настолько сильно, что он – в растерянности, да, ему нужно либо зацепиться за что-то привычное – сейчас он это делает, либо что-то ему нужно пересмотреть - а ему не хочется. Или не может? Или точно не знает, что? В идеале - хорошо знать и мотивации, вот их я не знаю, но это желательно, а не обязательно, а еще - замаскировать свои - я думаю, что это мне всегда успешно удается. К тому же - иногда он прощупывает дорогу, просчитывает варианты, а иногда - идет наугад, нарушая разрушая все что можно – одно уточнение - зажмурившись. Сам он боится своей смелости, что ли?

Я его знаю, знаю, я знаю тебя, Шульдих. Я его понимаю - и чем больше знаю и понимаю, тем нестерпимей желание сузить ему жизненное пространство, ограничить, подавить, не позволить. Запретить с самого начала. Чем уже чужое пространство, тем шире мое – и мне совсем не хочется дать ему понять, что я его понимаю, что я могу сделать так, как хочется ему – нет, дорогой мой, непозволительная роскошь . Не заслужил. Не заслужишь. Тебе – нельзя. Такие как ты ищут понимания словно ненормальные, жаждут – ласки, хм? – наверное - как сумасшедшие - а когда находят — шарахаются от этого - и от ласки и от понимания, испугавшись – неизведанного, непривычного, да Шульдих? - и бегут, не оборачиваясь.

***

Брэд подходит и берет Шульдиха жесткими пальцами за подбородок.

- Это ты, Шульдих, ученик колледжа. Это ты - подросток. Это ты тупица, - говорит он ему прямо в лицо — зрачки у Шульдиха расширяются, – Кого ты хочешь разозлить? Меня? Чем? Глупыми наездами? Сопливыми оскорблениями? Детский сад. Тебе самому не смешно?
- Мне – нет, – Шульдих отвечает - да-да, голос прерывистый, сердце у него стучит, – Да и тебе не особенно, я уверен. Ты же не думаешь, что я этим ограничусь и не добавлю что-нибудь на сладкое, а Брэд?
- Да, – говорит Кроуфорд, – это очень интересно, Шульдих. Что ты можешь мне сказать – какие у тебя десерты?– Он усмехается на непривычное самому себе слово. – На что ты мне намекаешь последнюю неделю своими сияющими глазами? Чем ты решил убить меня? Ты так настойчиво даешь мне понять, что ... Ну, скажи, что ты влюбился? А? Ну, это смешно. Это сме-шно, Шульдих. Что ты с кем-то переспал? Много раз? Назови количество — точное. Ты не думал никогда, что это смешно – смешно уже потому, что ты сделал это назло мне? Сколько вот такие глупые мальчики, все эти оскорбленные невниманием подростки, будут думать, что это может задеть? Что это вообще хоть как-то волнует тех, ради кого они так лезут из кожи? Что все, что они себе придумали – это они себе придумали, нет тут ничего настоящего, реального, нет, Шульдих. Иллюзии, Шульдих. Твои. У тебя все придуманные - и я, и твой любовник, и ты сам для себя – выдумка. Взаимодействие с фантомами – для дешевых сериалов, а ты почему-то хочешь диплом именно в этой области. Да ты будешь больше переживать о своем случайном любовнике – ну, ты же влюбился, да? мы же об этом? - значит, будешь переживать – тебе будет стыдно, будешь придумывать себе оправдания, что использовал его – для чего, Шульдих? – для того чтобы вызвать мой интерес, ревность? Что? Ты, Шульдих, будешь переживать, ты – не я.

- Ты прав, Брэд, – на лице у Шульдиха - фоном - удивленный интерес – проскальзывает, как тень, - Я действительно буду переживать. И искать оправдания себе и недостатки у партнера – когда партнер несовершенен, все гораздо легче, – он усмехается.

Усмехайся, да. А потом закуси губу и отвернись.

- Ну ,значит, я угадал, Шульдих, да? – Брэд разжимает пальцы. Он хочет толкнуть Шульдиха, толкнуть его кулаком в грудь, но сдерживается. - Скажу больше – я и не сомневался. Кто из нас предсказуем? А? Меня это не волнует, но ты же не можешь не видеть очевидного. Ты же не будешь обманывать себя до такой степени.

Он молчит.

- Я знаю таких как ты - таких, которые сразу устраивают распродажу достигнутого, - говорит Брэд, – Отлично знаю, Шульдих. То, что лежит у тебя в кармане, ничего не стоит, а ведь стоило миллионы – когда было в чужом кармане, правда? Ты даже не знаешь, что будешь делать с достигнутым, ты даже наслаждаться этим не умеешь – тебе главное не обладать, тебе главное – отобрать. Шульдих, ну хочешь по фазам? – я их все знаю - желание получить, потом процесс достижения — этот период самый долгий, самый дразнящий, он обещает такие неведомые наслаждения, да? Да? - потом высшая точка, а потом – спад, сразу спад, понимаешь? Мгновенно. Ты ни секунды себе не оставляешь. У тебя наверняка есть даже какая-нибудь пафосная философия на этот счет. Ты ее придумал за пять секунд - случайно пришло в голову красивое сравнение, а потом ты возвел это в культ. Не хочешь поделиться ею со мной? Своей благоухающей философией, а? Хотя нет – ею ты поделишься не со мной. Для этого есть другие люди. Но я для тебя тоже вещь в чужом кармане, Шульдих — вот в чем дело. И поверь — я сделаю для тебя процесс достижения максимально волнующим и максимально неопределенным. Максимально оттяну момент спада – пожалею тебя, наверное. Ты же так не любишь разочарования, да? Хоть и ищешь их все время. Мне наплевать на твои выводы, на всю эту ерунду про предсказуемость - я могу тебе все испортить, все восприятие себя – в одно мгновение - по каким точкам предпочитаешь удары? – по самолюбию, по искренним чувствам? – можешь выбрать, Шульдих.

***

Это практически открыть карты. Но я знаю, что делаю, и я ничем не рискую. Ничем. Когда у тебя чего-то нет, потерять это нельзя, даже, если хочешь это иметь и надеешься получить это в будущем – желание не значит обладание - ну, конечно.

И он может держать лицо — не могу не отметить. Молодец. Кто бы мог ожидать такую выдержку? Или у него тоже есть козыри?

- Конечно, – говорит он. – Ты прав. Тут ты прав. Вещь в кармане. Ты был вещью в кармане Еджи Кудо, а он вещью в твоем – у вас все сложно, - Губы улыбаются, а глаза холодные и жестокие, - У кого из вас я должен кого отобрать? Взять то, что ближе или то, что легче, и в итоге получить и то, и другое? А? - и он усмехается.

Я не сразу понимаю, что он сказал. Потом сразу понимаю все. Абсолютно все. Не только то, что он сказал — всю историю.

Меня дергает.
- Кудо?
Шульдих усмехается - еще раз.
- Ну да, – говорит он.
- Кудо? – повторяю я еще раз. Ооо, как глупо! Глупо! Я понимаю, что еще секунда, и я сорвусь - и я впиваюсь ногтями в ладонь – мне никогда это не помогало, тупой книжный способ.

Он прямо смотрит мне в глаза и улыбается – холодная удовлетворенная улыбка – я лицо ему готов разбить, ударить наотмашь, чтобы из носа кровь потекла — по этим змеиным губам, по подбородку, чтобы капала на его белую майку, чтобы красное расплывалось на белом - чтобы не видеть эту улыбку - мне даже дышать, похоже, нечем.

- Даю тебе время, Брэд, пережить свое поражение – цени мое великодушие. – Холодная циничная сволочь. – Можешь подарить мне что-нибудь взамен – если чувствуешь себя обязанным. А на твою прочувствованную речь я даже не знаю, что и сказать. Не знаю. В таких случаях или говорят "я устал", или молчат, сжав губы – или зубы? - или истерика — тоже вариант – что ты предпочитаешь, Брэд? – Шульдих улыбается. – Видишь, я тоже даю тебе выбор – в благодарность за твою откровенность – если это она.

Пауза. Молчание. Слова на вдохе, слова на выдохе – все закончились.

- Это я устал, – говорит Брэд. – От тебя. Устал. Очень. На истерику я не способен. Нет. – Еще одна пауза. - Ты для меня испытание, и наказание и проклятие, Шульдих. – Брэд снимает очки, держит их в руках – как будто ищет пятна на стеклах, ищет внимательно, очень внимательно - но там ничего нет – он их снова надевает. – Вот тебе тоже момент откровения. Мой дорогой подчиненный.

@темы: weiss kreuz, белый крест, брэд кроуфорд, едзи кудо, личные границы дозволенного, рассказ, шульдих